ПОЛЬ БОШАН: БИБЛЕЙСКОЕ ПРОЧТЕНИЕ ИСТОРИИ И ВОПРОС О СМЕНЕ ЭПОХ

Аннотация.
Статья посвящена богословию истории французского экзегета-иезуита Поля Бошана (1924–2001). Анализируются основные опоры его мысли: концепция единого повествования двух Заветов, типологическая экзегеза как мотор истории, «богословие культуры» позднего периода, а также его позиция в отношении лингвистического поворота и постмодернистской критики. Отдельно рассматривается вопрос о применимости его оптики к проблематике глобализации и смены эпох; ввиду отсутствия у Бошана прямых высказываний на эту тему соответствующий раздел представлен как оговорённая реконструкция.
Ключевые слова: библейское богословие, типология, повествовательная теология, Поль Бошан, Поль Рикёр, структурализм, постмодернизм, секуляризация, глобализация.
Введение
Французский экзегет и богослов Поль Бошан (1924–2001) — фигура, значимая для католической мысли XX века и почти не освоенная русскоязычной наукой. Его главный труд — двухтомник «Тот и Другой Завет» (L'un et l'autre Testament), где «Завет» стоит в единственном числе: это теология всей Библии как одного повествования [10]. Цель настоящей статьи — изложить основные контуры бошановского прочтения истории и, с необходимыми оговорками, приложить его оптику к проблеме, о которой сам автор не успел написать прямо: к глобализации и смене эпох на рубеже тысячелетий.
Методологическая рамка работы двоякая. Во-первых, Бошан рассматривается как наследник патристической типологии, обновлённой средствами современной лингвистики; во-вторых — как участник диалога экзегезы с философией герменевтики, центральной фигурой которого для него был Поль Рикёр; в-третьих — как мыслитель, работавший в период обострения постмодернистского вопроса о тексте и давший на него собственный ответ.
1. Жизненный путь
Бошан родился в Туре в 1924 году; в 1941-м вступил в Общество Иисуса. В 1948–1951 годах жил в Китае — биографы связывают с этим опытом его пожизненный интерес к переводу: к тому, как слово переходит между культурами, не теряя формы [5; 10]. Образование он завершил в Папском библейском институте в Иерусалиме и в Риме; докторская диссертация «Творение и разделение» (Création et séparation, 1969) — экзегетическое чтение первой главы Бытия. В 1966–1972 годах Бошан был деканом богословского факультета Фурвьера, с 1974 года преподавал в парижском Центре «Севр», где воспитал несколько поколений библеистов. Умер в Париже 23 апреля 2001 года [5].
На русском доступна его последняя прижизненная книга — «Пятьдесят библейских портретов» (Cinquante portraits bibliques, 1999; рус. пер.: М.: Паолине, 2005) [9].
2. «Тот и Другой Завет»: повествование как целое
Программный замысел Бошана — «богословие целой Библии»: теория не отдельных текстов, а всего корпуса от начала Бытия до конца Апокалипсиса, который он называл «тотальным повествованием» и «телом целиком» [10]. Его метод Р. Мейне описывает формулой «читать близко, пальцем по буквам»: предельное внимание к букве отдельного текста при постоянстве перспективы целого [10].
Существенно, что отношение двух Заветов у Бошана описывается не в категориях последовательности («один пришёл на смену другому»), а в категориях одновременности: «две книги находятся в едином пространстве, понимаются одновременно и неделимы» [2]. Следствие для понимания истории радикально: библейская история — не цепь эпизодов, а связный рассказ, в котором каждая часть перечитывает все остальные.
3. Типология: история, которая начинается заново
Бошан сознательно продолжал патристическую типологическую экзегезу, но соединял её с историко-критическим методом. Исследователи его метода говорят о понятии «deuterosis» — «вторичном» значении текста, демонстрируемом средствами современной лингвистики; итогом такого синтеза становится примирение святоотеческого чтения с критикой, при котором патристика обновляется, не теряя богословского смысла, а критический метод получает богословское оправдание, не теряя научного статуса [11]. Эту программу Бошан сформулировал в статье «Exégèse typologique, exégèse d'aujourd'hui?» (1993) [6].
Второй аспект — исторический: типология у Бошана работает как мотор истории. В «Пятидесяти библейских портретах» священная история излагается через фигуры (Авраам, Иаков, Руфь, Моисей, Иеремия, Даниил), каждая из которых не повторяет предыдущую, а «рифмуется» с ней: вся история начинается заново с каждым персонажем — но по-новому [9]. Время при этом устроено не как прогресс и не как цикл: прошлое в Библии не «позади», а «впереди», поскольку обещание, данное в прошлом, разворачивается в будущее. Христологическое чтение при такой архитектуре — не «догадка о Христе в Ветхом Завете», а пере-чтение уже прочитанного Израилем; Новый Завет подтверждает Писания, а не отменяет их. С этим связана и многолетняя работа Бошана над устранением антииудаизма из христианского толкования [5; 2].
Характерна и лексика самого Бошана: библейскую crainte он переводил как «трепещущую уверенность любви» — не страх перед текстом, а интенсивность встречи с ним [2, с. 272].
3.1. Бошан и патристика: преемственность и дистанция
Отношение Бошана к патристике строится не как реставрация, а как перевод на современный методологический язык. Преемственность очевидна: он сознательно продолжал типологическую линию экзегезы, реабилитацию которой в XX веке предприняли Ж. Даниэлю и А. де Любак; программная формула Бошана — «типологическая экзегеза есть экзегеза сегодня» — прямо возводит святоотеческое чтение в статус современности, а не архаики [6; 11].
Однако дистанция глубже простого обновления инструментария. Во-первых, Бошан переопределяет буквальный смысл: у Отцов и в средневековой схоластике он отождествляется с историческим событием, возвещённым словами (littera gesta docet), тогда как у Бошана буквальное — сама словесная структура текста, из которой «вторичное» значение выводится средствами лингвистики, а не постулируется авторитетом [11]. Во-вторых, он ограничивает сферу перечитывания: против аллегорического произвола допускается лишь типология, обоснованная текстуальными сращениями между библейскими местами. В-третьих, направления чтения расходятся: святоотеческая фигура разворачивается в ретроспективе от исполненного события к его прообразу, тогда как Бошан настаивает на первичности чтения Ветхого Завета в его собственном горизонте, из которого христианское перечитывание лишь затем исходит.
Наконец, в вопросе о «вечном Завете» Бошан — вопреки встроенной у Оригена и Августина логике замещения — утверждает, что христианское чтение подтверждает, а не отменяет чтение Израиля, с чем связана и его многолетняя работа по устранению антииудаизма из толкования [2; 5]. Итог таков: Бошан сохраняет патристическую теологию истории, но меняет её эпистемологический статус — из авторитетной традиции она становится доказуемой процедурой, а её адресатом впервые становится не только душа и Церковь, но и «фигура читателя» — в том числе секулярного.
4. «Повествование, письмо и тело»: богословие культуры
В книге «Le Récit, la lettre et le corps» (1982; расшир. изд. 1992) Бошан вступает в диалог со структурализмом и семиотикой, всякий раз поворачивая их богословски: слово Божие открывается не в «идеях», а в формах — в рассказе, в законе-письме, в теле общины. Третья часть книги посвящена народу и «двум народам в едином» — Израилю и церквам из народов; здесь же формулируется задача «столкнуть Библию с универсальным» и выстраивается богословие культуры на библейских основаниях [3].
Связь с философией герменевтики оформилась у Бошана не в совместную книгу, а в диалог признаний: он сам многократно признавал созвучие своей мысли рикёровской [4], а поздний Рикёр, в свою очередь, называл Бошана экзегетом, вдохновившим его больше всего, — прежде всего пониманием единства Библии через исполнение Писаний и взаимосвязь трёх фундаментальных разделов: Закона, Пророков и Писаний (Премудрости); Рикёр написал предисловие и к поздней книге Бошана «Testament biblique» [12]. Показательно, что параллельная книга Рикёра и экзегета Андре Лакока «Penser la Bible» (1998) развивает ту же программу встречи историко-критической экзегезы и философской герменевтики [13].
5. Наследие Библии и секулярный читатель
Эссе «Être un héritier de la Bible» («Études», 1981; отдельное издание — 1982) формулирует тезис, принципиальный для отношения Бошана к современности: секуляризованный человек — не беглец из библейского мира, а его наследник. Он может не верить, но его базовые категории — бедный и богатый, изгнание и возвращение, пророк против власти, суббота как ограничение хозяйства — сформированы этим текстом. Библия — «книга-наследство»: её чтение не требует предварительной веры, но она продолжает структурировать воображение и мораль западного человека — даже там, где не узнана [5].
5.1. Бошан и постмодерн: принятие и отказ
Термин «постмодернизм» в богословских текстах Бошана не встречается: прямая полемика с Ж.-Ф. Лиотаром, Ж. Деррида или М. Фуко в его наследии отсутствует, а его интеллектуальной средой были структурализм и семиотика, а не постструктурализм. Тем не менее позиция по существу реконструируется по текстам 1970–1980-х годов, написанным в период обострения постмодернистского вопроса о тексте; она складывается из четырёх моментов.
Во-первых, Бошан принял лингвистический поворот, но не его постструктуралистский вывод о произвольности чтения. Статья «L'analyse structurale et l'exégèse biblique» (1972) и диссертация 1969 года построены на науках о языке [7; 1]; однако, по Бошану, чем строже анализ буквальной структуры, тем доказуемее «вторичное» значение (deuterosis): множественность смыслов у него внутритекстовая, а не читательская [11]. В этом — главное расхождение с постмодернистской моделью смысловой свободы адресата.
Во-вторых, Бошан даёт ответ на «герменевтику подозрения». В книге «Parler d'Écritures saintes» (1987) постановка вопроса прямо постмодернистская: Библия прошла через литературную, историческую и лингвистическую критику, у нас бесконечно много «научных» сведений о времени и месте её написания — почему же мы продолжаем говорить о «святых Писаниях»? Ответ строится не на защите от критики, а на библейском образе: слово, которым Исаия коснулся уст горящим углём, — все слова о Боге, даже лучшие, должны пройти через огонь; Писание «выходит из огня и вводит в него нас» [4]. Санктификация текста происходит через демистификацию, а не вопреки ей; логика эта созвучна рикёровской «второй наивности» [12; 13].
В-третьих, «récit total» против «grand récit». По Лиотару, постмодерн есть «недоверие к метарассказам» [14]; «тотальное повествование» Бошана — от Бытия до Апокалипсиса — выглядит уязвимым для такой критики, и постмодернистски ориентированная библеистика (ср. коллективный труд «The Postmodern Bible», 1995) восприняла бы его именно как метарассказ [15]. Однако у Бошана есть контраргумент: его единое повествование не тоталитарно, поскольку содержит собственного оппонента — полифонию голосов (голос Иова, обвиняющего Бога, жалобы Иеремии, спор голосов в Псалмах). Единство у него собрано не как система, подавляющая множественность, а как полифония. Показательно свидетельство Р. Мейне: большинство библеистов не готовы к «теологии целой Библии» и «заворожены до паралича той pluralité текста, которую они считают неустранимой» [10]. Иными словами, Бошан строил своё единство на фоне самой постмодернистской фрагментации — преодолевая её изнутри, а не отрицая.
В-четвёртых, фигура наследника вместо субъекта. Постмодернизм демонтирует автономный мыслящий субъект модерна; Бошан предлагает вместо него фигуру, которая в эту полемику идеально ложится: человек секулярной эпохи — не субъект, осваивающий истину, а наследник, получающий текст, который он не выбирал и не может отменить [5]. Наследство не требует веры — оно требует верности прочтению. Это не защита модернистской автономии и не капитуляция перед релятивизмом, а третий путь: связь с традицией через чтение, а не через обоснование.
Итоговая формула такова: Бошан принял постмодернистскую критику модерна (научной мифологии, автономного субъекта, свободной аллегории), но отказался от постмодернистского вывода — недоверия к любому целому. Его альтернатива — целое, которое не есть тотальность: повествование с внутренним спором, святыня, проверяемая огнём, наследство вместо фундамента.
6. Бошан и вопрос о смене эпох: опыт реконструкции
Здесь необходима методологическая честность. У Бошана нет ни книги, ни статьи о глобализации: он умер в 2001 году — в момент, когда слово «мондиализация» лишь входило в публичный язык, и в его библиографии нет прямых суждений на эту тему [5]. Всё, что следует ниже, — не цитаты, а приложение его собственной оптики к вопросу, который он не ставил; статус этого раздела — гипотеза, а не реконструкция авторской позиции.
Универсальность через особенное. Глобализация работает по модели универсального: унифицированные нормы, «общечеловеческие ценности» как абстракция. Оптика Бошана предполагает противоположный механизм: универсальность достигается не стиранием особенного, а предельно конкретным повествованием, предлагаемым всем народам. Библия в его описании — не «мировая религия» с абстрактными принципами, а рассказ одного народа, обращённый к народам [3]; вселенскость устроена не как единый глобальный субъект, а как множество общин, «привитых» к одному повествованию.
Наследование вместо начала с нуля. Из тезиса о «наследнике Библии» следует, что единый мир не порождает единой культуры заново: он наследует — часто анонимно — определённое повествование. Задача эпохи — не денонсация и не ностальгия, а сознательное прочтение уже неявно читаемого [5].
Время как порог. У Бошана нет «нового времени» как мессианской категории — ни оптимистической (новая эпоха как триумф), ни апокалиптической (новый порядок как Вавилон). Каждая эпоха — очередной «портрет», в котором «вся история начинается заново», но не с чистого листа: как новая рифма к тому же стихотворению. Глобализация в этой оптике — новый исход и новое изгнание одновременно, новое испытание отношения к чужому и отношения слова к письму.
Недоверие к тотальным схемам. Мыслитель, учивший, что смысл живёт в конкретной форме, а не в общем принципе, был бы, вероятнее всего, скептиком по отношению и к «концу истории», и к проектам унифицированного человечества: древо народов для него — не помеха универсальному, а его носитель.
Ещё раз подчеркнём: это гипотеза, а не слова Бошана. Её сила в том, что она опирается на изложенные им самим механизмы; её честность — в том, что она не выдаёт сборку за авторскую позицию.
Заключение
Вклад Бошана состоит в том, что он предложил католическому богословию XX века способ говорить о целой Библии как об одном повествовании, не жертвуя ни научной строгостью критического метода, ни патристической типологией. Его прочтение истории — как самоперечитывающегося рассказа, в котором прошлое всегда «впереди», — сохраняет эвристическую силу и за пределами церковной экзегезы: в анализе секулярной культуры, в диалоге с постмодернистской критикой больших рассказов и в осмыслении глобального мира, который, по Бошану, правильнее понимать не как начинание с нуля, а как чтение незавещанного, но действующего наследства. Перспективу дальнейшего изучения составляют, с одной стороны, сопоставление бошановской типологии с рикёровской концепцией нарративной идентичности — вопрос, намеченный самим диалогом двух авторов, но не разработанный систематически [12], — с другой, уточнение генеалогии его типологической экзегезы в патристике и средневековой схоластике.
Список литературы литературы
Beauchamp P. Création et séparation. Étude exégétique du chapitre premier de la Genèse. Paris : Aubier, 1969. Текст : непосредственный.
Beauchamp P. L'un et l'autre Testament. T. I : Essai de lecture. Paris : Seuil, 1976–1977 ; T. II : Accomplir les Écritures. Paris : Seuil, 1990. Текст : непосредственный.
Beauchamp P. Le récit, la lettre et le corps. Essais bibliques. Paris : Cerf, 1982 ; éd. augm. 1992. Текст : непосредственный.
Beauchamp P. Parler d'Écritures saintes. Paris : Seuil, 1987. Текст : непосредственный.
Beauchamp P. Être un héritier de la Bible. Le trait d'union judéo-chrétien // Études. 1981. Févr. P. 239–255. Текст : непосредственный.
Beauchamp P. Exégèse typologique, exégèse d'aujourd'hui ? // Connaissance des Pères de l'Église. 1993. № 51. P. 19–20. Текст : непосредственный.
Beauchamp P. L'analyse structurale et l'exégèse biblique // Bulletin des Facultés catholiques de Lyon. 1972. Текст : непосредственный.
Beauchamp P. Accomplir les Écritures : un chemin de théologie biblique // Revue biblique. 1990. Текст : непосредственный.
Beauchamp P. Cinquante portraits bibliques. Paris : Seuil, 1999. Текст : непосредственный. Рус. пер.: Бошан П. Пятьдесят библейских портретов. М. : Паолине, 2005. Текст : непосредственный.
Meynet R. Paul Beauchamp, un théologien biblique // Jésuites de France. 2003. P. 10–12. Текст : непосредственный.
P. Beauchamp and the typological exegesis of the Scripture: Tradition and modernity. 2016. Текст : электронный ресурс.
Biblical Hermeneutics, the Art of Interpretation, and Philosophy of the Self: A Tribute to Paul Ricoeur and Paul Beauchamp. Текст : электронный ресурс.
Ricœur P., LaCocque A. Penser la Bible. Paris : Seuil, 1998 (Points, 2003). Текст : непосредственный.
Lyotard J.-F. La condition postmoderne : rapport sur le savoir. Paris : Minuit, 1979. Текст : непосредственный.
The Postmodern Bible / Bible and Culture Collective. New Haven : Yale University Press, 1995. Текст : непосредственный.
@ И С.
при частичном или полном использовании статьи необходимо ссылаться на автора и на ресурс "Православного Апологета"
