Русская Православная Церковь

ПРАВОСЛАВНЫЙ АПОЛОГЕТ
Богословский комментарий на некоторые современные
непростые вопросы вероучения.

«Никогда, о человек, то, что относится к Церкви,
не исправляется через компромиссы:
нет ничего среднего между истиной и ложью.»

Свт. Марк Эфесский


Интернет-содружество преподавателей и студентов православных духовных учебных заведений, монашествующих и мирян, ищущих чистоты православной веры.


Карта сайта

Православный журнал «Благодатный Огонь»
Церковная-жизнь.рф

Георгий Манзаридис, почетный профессор Богословского факультета Салоникского университета

Кремация умерших с точки зрения христианской антропологии и этики.

ЧТЕНИЕ ПОЛИТОНИЧЕСКОГО ГРЕЧЕСКОГО

          В отношении маргинальных явлений своего существования человек ведет себя прежде всего символически. И форма этого символического поведения выражает его сущностное отношение к соответствующим явлениям. Предпочтение кремации или захоронения умерших не ограничивается уровнем логики или бюрократии, а восходит к глубине человеческого существования; оно восходит к его отношению к наиболее острому маргинальному явлению его существования – смерти. И смысл, который человек приписывает смерти, отражается в том или ином из его предпочтений.

          Смерть представляет собой постоянную угрозу человеческой жизни. Человек не только находится под угрозой, но и осознает эту угрозу. Смерть приходит, чтобы разрушить человеческое существование. И человек переживает агонию этого разрушения в своей собственной жизни. Поэтому образ смерти, который он формирует, и посмертная перспектива решающим образом определяют его отношение к мертвым и к самим мертвым.

          Погребение умерших не является догматическим вопросом в смысле догматического понятия. Воскресение мертвых, в которое верит Церковь, не зависит от их погребения или кремации. Но, с другой стороны, погребение умерших неразрывно связано с догматической верой Церкви. Предпочтение погребения и отказ от кремации тесно связаны с верой Церкви в человека и цель его существования.

          Церковь не испытывает отвращения к телу, а, наоборот, почитает его. Человек представляет Бога не только как душу, но и как тело. Образ Божий – это и душа, и тело. И цель человека как личности, представляющей Бога, состоит в том, чтобы содержать в себе того, кого он представляет, то есть самого Бога. Всё остальное подчинено и подчинено этой цели. Даже если бы сожжение тела служило этой цели, оно могло бы стать не только приемлемым, но и желательным.

          Христиане, приговоренные к смерти через огонь, не избежали ее, но выдержали, ожидая своего окончательного единения со Христом. Характерна молитва, которую сформулировал для себя святой Игнатий Богоносец: « Огонь и крест, звериные тернии, расчленения, разделения, разбрасывание костей, сокрушение конечностей, перемалывание всего тела… постигли меня лишь для того, чтобы я достиг Иисуса Христа». Это стремление к полному уничтожению обусловлено не враждебностью к телу или материи, а любовью ко Христу. Это стремление к откровению онтологической истины образа.

          В восточных религиях и идолопоклонстве наблюдается враждебное отношение к телу. Церковь не относится к телу враждебно и не рассматривает его как «знак», то есть как гробницу, как это делал Платон, стремясь его уничтожить. Человеческое тело — это храм Святого Духа. Это живая Церковь, в которой человек призван поклоняться Богу. И те, кто истинно поклоняется Богу, вместе со своими мощами основывают построенные Церкви, которые являются домом для живых. По этой причине Церковь чтит мощи святых и хранит их как драгоценные сокровища.

          Для Церкви человеческая природа настолько священна и связана с Богом, что может быть соединена с Ним в неделимой ипостаси. Так, в ипостаси Христовой человеческое тело неразрывно и непостижимо соединяется с Его Божественностью, а в человеческой ипостаси тело получает несотворенную божественную благодать и участвует в божественной жизни. По этой причине христианин не испытывает отвращения к своему телу и не хочет отвергать его как враждебное, но желает его обновления и очищения во Христе.

          Тот, кто видит в покойном реликвию, то есть почитаемый остаток человеческого существования, хочет почтить его. И в этом случае захоронение или последующее сохранение костей священно. В конце концов, мы знаем сегодня, что даже сухие кости сохраняют биологическую идентичность покойного, а прах — нет. Однако тот, кто видит в покойном человеческом теле жуткий труп, естественно, испытывает к нему отвращение и хочет от него избавиться. Он не различает символы, а физические объекты, имеющие утилитарную или даже денежную ценность. Он забывает о сердце и мыслит логически. На самом деле, учитывая проблематичный характер крупных городских центров, он считает кремацию более логичной и практичной. Единственный логический пробел здесь — зачем нужна бессмысленная кремация без одновременного использования материала, который можно получить из покойного.

          На протяжении всей истории Ветхого Завета и неразделенного христианства сожжение мертвых рассматривалось как языческий обычай и считалось отвратительным деянием. В частности, смерть от огня в Ветхом Завете ассоциировалась с тяжкими преступлениями. Новый Завет считает погребение мертвых само собой разумеющимся, в то время как в истории Церкви лишь ее гонители прибегали к кремации тел христиан, чтобы стереть их память и поколебать надежду на их воскресение. Наконец, в более позднее время сожжение мертвых стало применяться также как форма очищения мира от их присутствия.

          Желание избавиться от тела умершего или сохранить его в могиле напрямую связано с отношением человека к смерти. Когда человек хочет забыть о смерти, естественно стремиться избавиться от всего, что с ней связано или напоминает о ней. И в этом его защищают соответствующие системы нашего общества. Всё способствует замалчиванию смерти. В такой атмосфере естественно также стремиться к исчезновению тела умершего. Погребение в могиле сохраняет память; память об умершем, но также и о смерти. А для того, чтобы сохранить эту память, не подвергаясь мучениям, человек должен верить в победу над смертью.

          Христианин верит в эту победу и ожидает воскресения: « Я ожидаю воскресения мертвых ». Он ожидает воскресения, которое касается всего его физического и душевного существа. Он ожидает воскресения нового человека из истлевшего тела, подобно тому как он ожидает новой пшеницы из семени, гниющего в земле. Когда существует эта вера или ожидание, тогда отношение к смерти и мертвому телу становится аналогичным. И это отношение вдохновляет этику, которая веками культивировалась в этом месте, в то время как кремация вносит новую этику.

          Кремация умерших не противоречит напрямую доктрине воскресения. Однако она противоречит чувствам и этике, которые эта доктрина культивирует. Она искажает перспективу и ожидания Церкви в отношении человека. Таким образом, страдает и сама доктрина, органически связанная с этикой и жизнью Церкви. В этом месте, где кремация умерших не была чем-то необычным, погребение было установлено христианским учением и впоследствии поддерживалось как само собой разумеющееся. Символический акт, который   даже апостол Павел сравнивает с посевом пшеницы и связывает с ожиданием новой жизни. Когда это ожидание угасает, погребение также теряет свое символическое измерение.

          Язык каждого народа напрямую отражает его чувства и этику. Наши чувства и этика по отношению к   умершим неизгладимо запечатлены в нашем языке. И этот отпечаток имеет особое значение, поскольку он живёт и по сей день в нашей повседневной жизни. Поэтому в нашем языке умершие характеризуются как спящие, а кладбище — как кладбище. Никто никогда не подумает о том, чтобы сжечь того, к кому испытывает чувства, будто он спит, если только не питает к нему смертельной ненависти. Более того, умерших называют прощёнными. А у глагола « умер » есть синоним « прощён ». Прощение представляет собой великолепный синтез чувств и этики. Моральный, потому что он примиряет нас с тем, кого прощают. И эмоциональный, потому что тот, кого прощают, принимается во внутреннее пространство нашей личной жизни.

          Умерший, которому прощено, принимается в личную жизнь живых. Он остается в их памяти. Для них проводятся поминальные службы с регулярными интервалами, которые также связаны с различными этапами преображения тела. Могила — это гробница, то есть место памяти и посещения для тех, кто любил и простил усопшего. Таким образом, он продолжает существовать как «прощенный». И его память сохраняется до тех пор, пока есть живые люди, которые помнят его. Но в конечном счете, все умершие «прощены», потому что они сохраняются в личности Христа, который есть вечно живой, « Тот, кто есть, и кто был, и кто грядет ».

          Когда существует это чувство и этика, не возникает проблемы пространственного захоронения умерших, так же как и в случае удовлетворения других жизненно важных потребностей общества. Чувство необходимости сохранить память об умерших находит места и способы её удовлетворения. Память об умерших напоминает нам о наших корнях, наших традициях, нашем долге перед ними и их потомками. Забвение умерших оставляет общество живых в подвешенном состоянии. Наше общество, а также вся наша жизнь, немыслимы без умерших.   Наш язык, наша родина, наши обычаи и традиции, наша культура, само наше существование исходят от них. Их могилы и останки почитаются или даже священны. Их кремация не может не отразиться в том, что они оставили нам в наследство.

          Атомистическое восприятие, характерное для современного и постмодерного человека, противоречит не только христианскому учению, но и общепринятому представлению о человеческом существовании и телесности. Христианство учит, что наше существование принадлежит Богу. Именно поэтому оно призывает нас прославлять Бога не только духом, но и телом. Но и обыденный опыт учит нас, что мы существуем не сами по себе, а получаем это извне. Наше рождение, наше сохранение и наше развитие связаны с другими людьми и с окружающей нас природой.

          Конечно, мы свободны и ответственны за свой выбор и поведение. Однако бездумное и неограниченное обращение к свободе и автономии нелогично и негуманно. Никто не спрашивал нас, хотим ли мы родиться, и никто не спросит нас, хотим ли мы умереть. Никто не может игнорировать свои физические и биологические ограничения, и никто не может игнорировать обязанности и обязательства, которые влечет за собой их статус как социальных существ. И все же мы часто обходим стороной определенные идентичности и используем понятия свободы и, в более общем смысле, наших прав в софистическом ключе. Найти золотую середину между индивидуальной свободой и социальной зависимостью сложно, а то и болезненно, но в то же время необходимо и особенно актуально. А когда к этой проблеме добавляется фактор смерти, все становится еще сложнее.

          В частности, в вопросе кремации православных есть деликатный момент. Человек может попросить о кремации после своей смерти. Однако кремацию будут проводить люди, которые еще живы. И эти люди весьма вероятно – а в нашей стране, пожалуй, наверняка – имеют представления, противоречащие воле усопшего. Как они будут обязаны исполнять волю усопшего? И в какой степени индивидуальное желание этого человека, выражающего здесь отношение к человеческому телу, не нарушает свободу совести тех, кто занимает иную позицию?

          Из кодификации Юстиниана мы имеем следующий пример. Римский гражданин назначил себе наследника при условии, что тот сбросит его останки в море. Наследник отказался и похоронил их. Затем возник спор о наследстве на том основании, что получатель не выполнил завещание в отношении останков завещателя. Суд счел сброс останков в море аморальным поступком, а невыполнение наследником этого условия — похвальным действием, соответствующим нравственности.

          Мы жалуемся на то, что ткань нашего общества имеет тенденцию к разрушению. Нет причин усиливать это разрушение. Требование ересей достойно уважения. В конце концов, оно тоже выражает желание координировать свои действия с их собственным секуляризованным обществом. Тот же закон в нашем обществе будет работать в противоположном   направлении. Пока они будут координировать свои действия, мы будем терять связь друг с другом. Мы институционализируем девиантное поведение в нашем обществе. И эта институционализация создаст впечатление его оправданности. Конечно, девиантное поведение нельзя запретить, особенно Церковью, которая всегда предполагает свободу человека. Церковь не навязывает свою веру и ритуалы тем, кто ей чужд. Но и те, кто чужд Церкви, не могут требовать от неё благословения своих произвольных решений.  



Подписка на новости

Последние обновления

События

Популярные