Русская Православная Церковь

ПРАВОСЛАВНЫЙ АПОЛОГЕТ
Богословский комментарий на некоторые современные
непростые вопросы вероучения.

«Никогда, о человек, то, что относится к Церкви,
не исправляется через компромиссы:
нет ничего среднего между истиной и ложью.»

Свт. Марк Эфесский


Интернет-содружество преподавателей и студентов православных духовных учебных заведений, монашествующих и мирян, ищущих чистоты православной веры.


Карта сайта

Разделы сайта

Православный журнал «Благодатный Огонь»
Церковная-жизнь.рф

История России

 "Наше Наследие" № 125 2018

http://www.nasledie-rus.ru/podshivka/12507.php

Александр Рупасов, Михаил Сафонов

«Манифест об отречении» Николая II: история документа

Государь Император Николай Александрович после подписания Акта об Отречении в царском поезде на ст. Дно

Юридические акты, фиксирующие важнейшие события в истории государственных учреждений во всех без исключения странах, представляют собой документы, пользующиеся особым вниманием политиков, правоведов, историков, дипломатов, журналистов. Эти документы оформляются соответствующим образом, облекаются в кожу, украшаются различными произведениями декоративно-прикладного искусства, участвуют в торжественных государственных мероприятиях. Все эти аксессуары и атрибутика призваны подчеркнуть их уникальность и значимость в рождении и становлении тех или иных властных институций, в судьбе выдающихся политических деятелей и национальных лидеров.

 

Не так случилось с актом отречения от престола последнего российского императора Николая II. Само оно совершилось не во дворце или в каком-либо другом импозантном и предназначенном для подобных церемоний месте, а в царском вагоне, стоявшем на железнодорожных путях на окраине Пскова, 2–3 марта 1917 года. Так родился «манифест» — лист бумаги с машинописью и царской подписью, сделанной химическим карандашом.

 

Судьба этой бумаги, которой суждено было подвести черту под существованием Российской империи и лечь в фундамент новой Российской республики, оказалась запутанной и незавидной до тех пор, пока она не заняла свое законное место в Государственном архиве РФ, в личном фонде Николая II.

 

Значит, имелось в истории с отречением нечто такое, что нужно было скрывать и не являть «это» на свет Божий…

 

Воскресным вечером 26 февраля 1917 года Николай II, как нередко, играл в домино. В Могилеве, в Ставке Верховного главнокомандования, его постоянными партнерами по любимой игре были адмирал К.Д.Нилов, командир конвоя его величества А.Н.Граббе и дежурный флигель-адъютант А.А.Мордвинов. У подъезда губернаторского дома, превращенного в царский «дворец», в дубленых полушубках стояли часовые из батальона георгиевских кавалеров. В садике дежурила дворцовая полиция. На крыше дома генерал-квартирмейстера стояли пулеметы в чехлах, охраняемые часовыми в папахах1. Все это предусматривалось на случай налета немецких аэропланов.

Вагон-салон, где Николай II одобрил отречение. Фото 1916 года

 

В тот вечер Николай чувствовал себя еще в полной безопасности. Едва ли тогда он мог предположить, что его династии, правившей Россией 304 года, оставалось пребывать у власти всего пять дней, а он сам через трое суток станет «козлом отпущения» за всех Романовых, и к его пышному титулу Императора Всероссийского прибавится беспощадное прилагательное «бывший». Рожденная революционными событиями газета «Известия» назовет его «Николаем Последним»2. А еще два дня спустя она же опубликует изданный от имени Николая II манифест, которым «Последний» отрекался от престола3.

 

Но это была не первая публикация абдикационного* манифеста. Первая появилась на день раньше.

 

В одном из городов огромной Российской империи в течение почти суток царем был младший брат Николая II, великий князь Михаил Александрович; в то время как в остальной России он не царствовал ни одного мгновения. Факт этот ускользнул от внимания исследователей Великой русской революции. Между тем в нем содержится ключ к правильному пониманию такого важного события, как отречение от престола Николая II, — поворотного момента, с которого началось крушение Российской империи.

 

Сопоставление двух публикаций, осуществленных от имени императора, позволяет поставить вопрос о фабрикации абдикационных документов последнего российского императора, следовательно, и о легитимности отречения «Николая Последнего».

 

В умопомрачительной метаморфозе — превращении всесильного самодержца во всеми проклинаемого бывшего императора — был необыкновенный эпизод, который потерялся в вихре головокружительных перемен.

 

* * *

Акт отречения от престола императора Николая II. 2 марта 1917 года. Машинопись. ГАРФ

Акт отречения от престола императора Николая II. 2 марта 1917 года. Машинопись. ГАРФ

 

В те дни в Эстляндии, в Ревеле, располагалась военно-морская база Балтийского флота, стояли 2-я бригада крейсеров, дивизии подводных лодок и минная, а также размещались обслуживающие их судоремонтные мастерские4. 3 марта 1917 года газета «Ревельское слово» опубликовала последние новости: «Государь император Николай II подписал акт отречения от престола. На престол вступил великий князь Михаил Александрович»5.

Газета «Ревельское слово». № 51. 3 марта 1917 года

 

На следующий день, 4 марта, жители города и служившие там моряки узнали из той же газеты, что никакого императора Михаила не существует. «Ревельское слово» сообщило: великий князь престола не принял и передал власть Временному правительству, образованному по почину Государственной думы. Газета опубликовала и текст акта об отказе Михаила от престола6. Вся остальная Россия узнала о том, что Николай отрекся, а Михаил отказался от престола, только 4 марта, когда во всех газетах были опубликованы одновременно манифест Николая об отречении и акт Михаила об отказе от престола. В Ревеле же эти два документа были обнародованы с интервалом в целые сутки7.

 

Так Михаил «процарствовал» почти 24 часа. «Процарствовал», разумеется, условно, потому что манифеста о воцарении, с которого начинается отсчет нового царствования, издать не успели. Хотя есть основания утверждать, что определенные шаги в этом направлении предпринимались. В Морском штабе Верховного главнокомандующего не позднее 4 часов 10 минут 3 марта запрашивали председателя Временного правительства Г.Е.Львова о манифесте, о вступлении на престол Михаила и о времени принятия присяги8. А штаб-офицер для особых поручений при дворцовом коменданте В.Н.Воейкове полковник Г.А. фон Таль утверждал в своих воспоминаниях, что в канцелярии Ставки в Могилеве видел отпечатанный типографским способом, но вскоре уничтоженный по приказу Временного правительства манифест о воцарении нового царя: «Мы, Божьей милостью Михаил II, <…> восприемлем прародительский престол…»9

 

В 7 часов 20 минут 3 марта на собрании флагманов уже кричали «Ура!» новому государю10. В восемь часов утра11 известие об отречении Николая в пользу Михаила было расклеено на улицах Ревеля, и горожане, а также морские чины, матросы и офицеры Балтийского флота, как, впрочем, и рабочие судоремонтных мастерских, первыми в России были печатно извещены о происшедшей перемене. А газета «Ревельское слово», как было отмечено выше, уже 3 марта 1917 года обнародовала текст манифеста.

 

Публикацию осуществили по приказанию временно исполнявшего должность коменданта морской крепости Императора Петра Великого контр-адмирала П.Н.Лескова, в прошлом командира крейсера «Аврора». П.Н.Лесков же, отдавая это приказание, исполнял приказ командующего флотом Балтийского моря вице-адмирала А.И.Непенина12.

 

На следующий день, 4 марта, «Известия Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов» также опубликовали текст манифеста об отречении Николая; одновременно был напечатан и акт об отказе Михаила от престола. Таким же образом поступили и все главные газеты. Но особенность публикации в официальном органе Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов заключалась в том, что там был указан источник публикуемых сведений. В других газетах таких сведений не содержалось. Источник этот имел также «морское происхождение». Им стал все тот же командующий флотом. «Переданный командиром флота Балтийского моря вице-адмиралом Непениным по юзограмме (то есть посредством телеграфного аппарата Юза. — Авт.) текст манифеста» сообщил за начальника Морского генерального штаба вице-адмирала А.И.Русина его помощник, офицер для поручений Морского штаба Верховного главнокомандующего капитан 1-го ранга граф А.П.Капнист. А.И.Русин был начальником Морского генерального штаба, располагавшегося в Адмиралтействе, и одновременно возглавлял Морской штаб Верховного главнокомандующего, входивший в состав Северного фронта, со штабом в Пскове. Вице-адмирал был также товарищем морского министра адмирала К.И.Григоровича. Все эти лица: Григорович, Русин, Непенин, Капнист — оказались в некотором роде «соавторами» первой публикации манифеста об отречении Николая II. С известной оговоркой к ним следует также отнести и флаг-капитана по оперативной части штаба А.И.Непенина — князя М.Б.Черкасского, и его помощника — начальника Разведывательного управления капитана II ранга И.И.Ренгартена. Можно назвать также и капитана I ранга В.М.Альтфатера, начальника Военно-морского управления при главнокомандующем Северным фронтом Н.В.Рузском.

 

Очевидно, А.И.Непенин, отдавший распоряжение о немедленной публикации манифеста, стремился как можно быстрее сделать его достоянием гласности. Недаром 2 марта в 20 часов 40 минут, когда проект манифеста Николая II об отречении уже был передан из Ставки во Псков, командующий флотом прислал в штаб Северного фронта телеграмму для доклада царю. В ней он писал: «С огромным трудом удерживаю в повиновении флот и вверенные войска. В Ревеле положение критическое, но не теряю еще надежды его удержать». Если в течение ближайших часов не будет принято поддержанное главкомами фронтов требование председателя Государственной Думы М.В.Родзянко об отречении, «это повлечет за собой катастрофу с неисчислимыми бедствиями для нашей родины»13. В разговоре с А.П.Капнистом по прямому проводу в 21 час 25 минут Непенин сообщил, что ждет с нетерпением решения государя, «чтобы прекратить крайне тяжелое положение в Ревеле», где начальник крепости Императора Петра Великого Герасимов ранен и заменен Лесковым. «Пока еще, — заявлял командующий флотом, — сдерживаю главный беспорядок от мастеровых»14. 3 марта, в 0 часов 35 минут, то есть семь минут спустя, после того, как из штаба Северного фронта в Ставку было отправлено сообщение о том, что манифест подписан, А.И.Непенин, еще об этом не знавший, телеграфировал А.И.Русину, главнокомандующему Северным фронтом Н.В.Рузскому и начальнику штаба Верховного главнокомандующего М.В.Алексееву: «Меры, находящиеся в моем распоряжении, все приняты, но на них мало надежды. Нужны коренные и срочные (разрядка Непенина. — Авт.) поступки сверху»15.

 

Отметим, что текст манифеста был первым делом отправлен командующему Балтийским флотом, и лишь потом — остальным главкомам16. Как только А.И.Непенин получил текст, командующий распорядился обнародовать его. Сохранилась записка И.И.Ренгартена начальнику южного района связи с приказом комфлота «распространить манифест в самых широких размерах, напечатать в газетах и расклеить по городу для объявления населению»17.

 

Расклеенный по городу18 и опубликованный «Ревельским словом» абдикационный документ завершался так:

 

«Город, ПСКОВ, 2 марта 1917 года, 3 часа дня

 

Николай»19.

 

Тексту предшествовал набранный заглавными буквами заголовок: «МАНИФЕСТ». Никаких других признаков манифеста, который, как известно, представляет собой особый акт главы государства или высшего органа государственной власти, обращенный к населению, опубликованный документ не содержал. В нем не было ни титула императора, ни обращения к верноподданным. Подпись императора никак и никем не была заверена. Хотя газета сообщила о том, что Николай подписал «акт отречения», но опубликовала она не сам акт, а некий документ в виде «манифеста». Однако появившийся в Петрограде на страницах «Известий Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов» текст «манифеста», полученный из того же источника, то есть «морским путем» через А.И.Непенина, отличался от обнародованного в Ревеле. Отличия касались оформления документа, а именно реквизитов «манифеста». Можно даже сказать, что петроградский вариант был «усовершенствован» — он напоминал официальный документ.

 

В петроградской публикации также не содержалось ни титула императора, ни обращения к верноподданным. Но подпись Николая оказалась заверенной: «Скрепил Министр Императорского Двора Генерал-адъютант Граф Фредерикс». В «известинском» тексте и дата была обозначена по-другому: «2 марта, 15 часов 1917 г.»; она располагалась после подписи: «Николай». Ниже было напечатано: «Гор. Псков»20. В тексте, опубликованном в Ревеле, подписи Николая предшествовала следующая фраза: «Город, ПСКОВ, 2 марта 1917 года, 3 часа дня»21.

 

«Ревельское слово»:

 

«Город, ПСКОВ, 2 марта 1917 года, 3 часа дня

 

Николай».

 

«Известия Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов»:

 

«Николай

 

2 марта, 15 часов 1917 г.

 

Гор. Псков

 

Скрепил Министр Императорского Двора Генерал-адъютант Граф Фредерикс».

Граф В.Б.Фредерикс, генерал-адъютант, министр Императорского двора. С 1924 года — в эмиграции, скончался в 1927 году близ Хельсинки

Граф В.Б.Фредерикс, генерал-адъютант, министр Императорского двора. С 1924 года — в эмиграции, скончался в 1927 году близ Хельсинки

 

Как могли появиться такие разночтения в важнейшем официальном документе? Попробуем внимательнее приглядеться к позиции и действиям командующего флотом. А.И.Непенин сообщил А.И.Русину 3 марта, в 8 часов 45 минут, о своей уверенности в том, что вопрос о форме этого документа «не имеет особого значения»22. Вице-адмирал полагал, что время не терпит, поэтому он самовольно попытался придать полученному им тексту вид манифеста, полагая, что второстепенные детали не так уж и важны23. Таким образом не очень подготовленный для такой работы А.И.Непенин по своему усмотрению оформил полученный им в виде телеграммы В.Б.Фредерикса текст абдикационного документа. О том же, что этот текст был воспринят именно как телеграмма министра Двора, свидетельствует реакция на него различных подразделений Балтийского флота, куда она была передана А.И.Русиным24.

 

Несомненно, что слова: «Город, ПСКОВ, 2 марта 1917 года, 3 часа дня» — вставлены в текст самим командующим. А далее начался разгул «творчества»: редакции ведущих российских газет импровизировали, чтобы придать абдикационному тексту официальные формы Высочайшего манифеста. Например, «Русское слово» опубликовало «манифест» с императорским титулом и обращением к верноподданным. Подписи царя предшествовали слова: «На подлинном е. и. в. рукою подписано». Разумеется, была и скрепа Фредерикса, а под ней стояла дата: «2 марта 1917 года, 15 часов. Город Псков»v25. Публикация «Утра России» отличалась тем, что слово «Город» было заменено аббревиатурой «Г.», а скрепа Фредерикса располагалась не над датой, а под ней26. Подобной самодеятельностью отличились и другие газеты.

 

Но очевидно, что Николай II никогда не подписывал документов, сфабрикованных и затем опубликованных редакциями ведущих газет. Постараемся детально, час за часом, проследить, как фабриковался «манифест» об отречении императора.

 

* * *

 

Третьего марта, в 0 часов 28 минут, генерал-квартирмейстер штаба Северного фронта В.Н.Болдырев передал находившемуся в Ставке генерал-квартирмейстеру А.С.Лукомскому сообщение о том, что «манифест подписан»27. Это же сообщение было переслано из Пскова в штаб флота Балтийского моря в Гельсингфорсе в 1 час ночи28. В 1 час 25 минут А.И.Непенин послал в Ревель приказ, где говорилось, что, в случае если не будет прислана какая-либо редакция манифеста, следует объявить и распечатать телеграммы Рузского о подписании этих документов29.

 

В час ночи Ю.Н.Данилов, начальник штаба Северного фронта, расположенного в Пскове, послал телеграмму М.В.Алексееву, начальнику штаба Верховного главнокомандующего, находившемуся в Ставке в Могилеве: «Его величеством подписаны указы Правительствующему Сенату о бытии председателем Совета министров князю Г.Е.Львову и верховным главнокомандующим… великому князю Николаю Николаевичу. Государь император изволил затем подписать акт отречения от престола… Манифест и указы передаются дополнительно»30. Эта телеграмма была принята в Могилеве в 1 час 28 минут.

 

А через две минуты ту же телеграмму получили из Пскова в штабе флота Балтийского моря в Гельсингфорсе31. В разговоре по прямому проводу с председателем Временного комитета Государственной думы М.В.Родзянко, состоявшемся 3 марта в интервале между шестью и 6 часами 40 минутами утра32, Алексеев утверждал, что текст манифеста был ему протелеграфирован этой ночью «около двух часов»33. (Но это едва ли точно; впрочем, «около двух часов» не означает «в два часа ровно».) В телеграмме, отправленной А.И.Гучковым и В.В.Шульгиным из Пскова в Петроград, в Главный штаб, говорилось: «Просим передать председателю Думы Родзянке: “Государь дал согласие на отречение от престола в пользу великого князя Михаила Александровича с обязательством для него принести присягу конституции. Поручение образовать новое правительство дается князю Львову. Одновременно верховным главнокомандующим назначается великий князь Николай Николаевич. Манифест последует немедленно”»34.

 

Телеграмма была получена в Петрограде в 2 часа 17 минут35. Очевидно, когда она отправлялась, манифест еще не был готов к передаче.

 

В 2 часа 57 минут М.В.Алексеев передал текст телеграммы Ю.Н.Данилова в Тифлис, где находился великий князь Николай Николаевич; в 3 часа 19 минут он начал ее рассылку всем главкомам. При этом Алексеев добавлял, что «по получении по телеграфу манифеста таковой должен быть безотлагательно передан во все армии по телеграфу и, кроме того, напечатан и разослан в части войск»36. Телеграмма была послана и А.И.Русину. Но в 6 часов 45 минут М.В.Алексеев телеграфировал главкомам, в том числе и начальнику Морского штаба Ставки, требование М.В.Родзянко «задержать всеми мерами и способами объявление того манифеста, который сообщен этой ночью»37. Однако манифест уже был передан «в Морской штаб для флота». Туда же поступил приказ задержать его обнародование38. Вопреки приказу А.И.Непенин в 8 часов утра 3 марта доложил А.И.Русину, что «в Ревеле уже объявлено, расклеено и получило широкую огласку»39. Как уже было отмечено выше, в штаб флота Балтийского моря манифест был передан одним из первых.

 

* * *

 

Пятого апреля 1917 года министр юстиции А.Ф.Керенский представил так называемый подлинник документа об отречении в Сенат. 31 августа его передали на хранение обер-прокурору 1-го департамента Сената Г.Е.Старицкому40. 3 сентября 1917 года, то есть два дня спустя после провозглашения России республикой, сенатор Временного правительства М.А.Дьяконов, возглавлявший западноевропейское отделение Библиотеки Академии наук и фактически руководивший ею, передал этот документ на хранение старшему хранителю рукописного отдела В.И.Срезневскому.

 

В 1929 году, во время так называемого «академического дела», был обнаружен «акт» отречения41. Специально созданная группа, возглавляемая председателем правительственной комиссии по проверке аппарата Академии наук СССР Ю.Л.Фигатнером, исследовала этот «акт» на предмет подлинности и 26 октября 1929 года признала его таковым42. Ныне он находится в Государственном архиве Российской Федерации (ГАРФ), в личном фонде Николая II43.

 

Теперь сравним опубликованный в Ревеле текст с тем, который считается подлинником манифеста об отречении.

 

Манифест открывается словами: «Ставка. Начальнику штаба». В ревельской публикации они отсутствуют. Завершается текст манифеста следующим образом. В левом нижнем углу, на уровне последней строки основного машинописного текста, более мелким шрифтом напечатано: «Г. Псков». Ниже химическим карандашом выведено: «2-го», на машинке напечатано: «Марта», тем же карандашом начертано «15». После идет напечатанное на машинке слово «час.». Следует пропуск, в котором видна подчищенная цифра «3», исправленная затем на «5» и вновь подчищенная. После нее следует напечатанный на машинке текст: «мин. 1917 г.». В итоге получилась надпись: «Г. Псков. 2-го Марта 15 час. мин. 1917 г.».

 

Ниже этой надписи в правом углу находится сделанная химическим карандашом подпись «Николай». Еще ниже, также в правом углу, располагается выполненная чернилами и разбитая на две строки заверительная подпись: «Министр императорского Двора Генерал-адъютант Граф Фредерикс»44.

 

Напомним, что в ревельской публикации значилось: «Город, ПСКОВ, 2 марта 1917 года, 3 часа дня». И в этом тексте не было скрепы Фредерикса. Очевидно, в экземпляре, поступившем затем в Сенат и переданном А.И.Непенину не позднее 3 часов ночи 3 марта, этих реквизитов манифеста не имелось. А была телеграмма с подписью Николая, якобы отправленная Фредериксом начальнику штаба Ставки М.А.Алексееву в 15 часов 2 марта 1917 года. Их внесли уже после того, как текст оказался в Гельсингфорсе и Ревеле. А это означает, что Николай не ставил своей подписи под документом, оформленным именно таким образом.

 

Несомненно, что не позднее 2 часов ночи 3 марта 1917 года, находясь во Пскове, император подписал какой-то абдикационный документ; ясен и тот факт, что после этого времени царь никаких его экземпляров не подписывал. Об этом неоспоримо свидетельствует собственноручная запись монарха в его дневнике от 2 марта 1917 года: «Из ставки прислали проект манифеста. Вечером из Петрограда прибыли Гучков и Шульгин, с которым я переговорил и передал подписанный и переделанный манифест. В час ночи уехал из Пскова с тяжелым чувством пережитого»45. Можно уточнить время подписания абдикационного документа. Переговоры с прибывшими во Псков посланцами еще не сформированного Временного правительства А.И.Гучковым и В.В.Шульгиным начались в 23 часа 32 минуты 2 марта, а, как уже отмечалось выше, 3 марта в 0 часов 28 минут генерал-квартирмейстер штаба Северного фронта В.Н.Болдырев передал в Ставку генерал-квартирмейстеру А.С.Лукомскому, что «манифест подписан»46. В час ночи Ю.Н.Данилов телеграфировал в Ставку о том же. Таким образом, процесс визирования документа занял у монарха всего лишь час.

 

Неизвестно, что представлял собой документ, подписанный императором. В 20 часов 40 минут47 2 марта из Ставки во Псков, где находился царский поезд, был послан проект манифеста об отречении Николая и передаче престола сыну Алексею при регентстве великого князя Михаила. В результате переговоров с А.И.Гучковым и В.В.Шульгиным царь передал им «подписанный и переделанный» текст. Текст, присланный из Ставки, в котором речь шла о передаче престола Алексею, хорошо известен48.

 

Из переписки Могилева и Пскова видно, что, обсуждая вопрос о необходимости издания высочайшего акта, который смог бы предотвратить «анархию» и остановить «дальнейшее разложение армии»49, адресаты предполагали следующую схему действий. Ставка вырабатывает проект манифеста и пересылает его во Псков. Царь в случае одобрения телеграфирует в Могилев согласованный текст и дает разрешение Ставке на его обнародование с пометкой «Псков»50. Такая схема была оправданна в сложившихся чрезвычайных условиях, когда царь находился в пути из Могилева в Царское Село и когда возникла необходимость обнародованием высочайшего акта разрядить обстановку. Именно на Ставку возлагалась обязанность объявить манифест царя. То, что этот акт должен был иметь форму манифеста со всеми его атрибутами, прекрасно понимали и во Пскове, и в Могилеве.

 

Ставка выработала проект манифеста об отречении и в 20 часов 40 минут 2 марта телеграфировала его во Псков главнокомандующему Северным фронтом Н.В.Рузскому. Примечательно, что присланный текст состоял только из содержательной части без каких-либо формальных признаков манифеста51. Предполагалось, что царь его одобрит, и апробированный царем во Пскове текст будет соответственно оформлен в могилевской Ставке и обнародован как манифест. Отредактированный текст манифеста после беседы с А.И.Гучковым и В.В.Шульгиным Николай подписал не позднее 0 часов 28 минут 3 марта. Завизированный монархом текст должен был быть немедленно телеграфирован в Ставку. Но поступил он туда только через два с половиной часа. Точное время отправки в Ставку телеграммы с текстом отречения неизвестно, как неизвестна и сама телеграмма, в которой этот текст передавался. Николай покинул Псков в 2 часа ночи52 (хотя в дневнике потрясенный царь ошибочно указал в качестве времени своего отъезда 1 час ночи). Уже после того, как А.И.Непенин получил от Н.В.Рузского пересланную ему телеграмму Фредерикса, адресованную А.И.Русину, во Пскове абдикационному тексту с подписью царя придали вид телеграммы, адресованной в Ставку безымянному начальнику штаба. Заметим попутно, что «ревельский вариант» манифеста чрезвычайно важен прежде всего тем, что он подтверждает: полученный командующим Балтийским флотом документ представлял собой в чистом виде тот текст, который был на руках у Н.В.Рузского около 3 часов утра.

 

Исследователям переписки Николая II хорошо известно, что царь всегда адресовал свои телеграммы в следующей последовательности: «Кому. Куда», а не наоборот, как это значится на абдикационном документе, начинающемся словами: «Ставка. Начальнику штаба». Царь написал бы: «Начальнику штаба. Ставка», и непременно указал бы точно: начальнику какого именно штаба — Верховного главнокомандующего, то есть «наштаверху», или же Морского штаба Ставки, то есть «наморштаверху». По всей видимости, дошедший до нас текст готовился А.И.Гучковым и В.В.Шульгиным вместе с главкосевом Н.В.Рузским и начальником его штаба Ю.Н.Даниловым к отправке в Могилев в виде телеграммы В.Б.Фредерикса, которая должна была изложить содержательную часть абдикационного документа. А.И.Гучков и Н.В.Рузский всегда пользовались в своих телеграммах формулой: «Куда. Кому». Именно ее мы видим на акте, поступившем в Правительствующий Сенат. Внизу страницы было помещено обозначение времени отправки по тому же образцу, который использовался обычно в телеграммах, например, «2 марта. 0 час. 50 мин». Далее следовала подпись отправлявшего телеграмму53.

 

Иными словами, абдикационному документу, отправляемому в Ставку для оформления и обнародования в виде манифеста, придали вид телеграммы, датированной 15 часами 2 марта. Был ли в руках у создателей этого «акта» чистый бланк с подписью Николая и обозначением часа и минуты отправки телеграммы, в который впечатали абдикационный текст, либо царь действительно подписал подготовленный к отправке текст, осталось неизвестным. Ясно одно: А.И.Гучков и В.В.Шульгин понимали, что «подписанный и переделанный» даже самим царем текст в таком виде не годился для акта. Им во что бы то ни стало был нужен торжественный акт — манифест. Поэтому во Пскове решили сами оформить абдикационный документ в виде телеграммы с точной датой и придать ей вид официального государственного акта. Однако странный «симбиоз» актового документа и телеграммы получился на редкость неудачным. К дате телеграммы, якобы отправленной 2 марта в 15 часов, припечатали обозначение года: «1917 г.», а перед ней вставили обозначение города: «Г. Псков».

 

Обозначение места и года издания манифеста было обязательным для актов такого рода. Но получилась очевидная нелепость: «Г. Псков. 2-го марта 15 час. мин. 1917 г.»: ни телеграмма, ни манифест. В телеграммах, как правило, не обозначался год, в манифестах не указывалось время подписания с точностью до часов и минут. Но форма телеграммы была совершенно необходима для фабрикаторов этого «акта». Точное время, в действительности фиктивное, позволяло утверждать, что царь принял решение об отречении в пользу Михаила совершенно добровольно, до приезда делегатов из Петрограда и без всякого давления с их стороны.

 

Новой власти был нужен не свергнутый монарх, а добровольно отрекшийся император. Дополнительно, для придания телеграмме формы акта, поместили скрепу министра Двора и командующего Императорской квартирой В.Б.Фредерикса. Возможно, пришлось зачистить слова «Г. Псков», которые потом перенесли выше на поля, чтобы оставить место для скрепы. Но подпись царя на телеграммах никогда не заверялась. Наличие же этой скрепы лишало подписанный текст признаков телеграфного отправления.

 

Очевидно, что подпись Фредерикса под телеграммой, посланной Н.В.Рузским А.И.Непенину, не является подлинной контрассигнацией министра. На указах о назначениях Г.Е.Львова и великого князя Николая Николаевича была помещена надпись: «Контрассигновал министр императорского двора генерал-адъютант граф Фредерикс»54. Но слова «контрассигновал» на телеграмме, якобы отправленной В.Б.Фредериксом А.И.Русину, не было. Скорее всего, указы о назначениях Г.Е.Львова и великого князя Николая Николаевича с контрассигнацией министра Двора и подали мысль «заверить» так называемый «акт отречения» подписью В.Б.Фредерикса.

 

Все эти «преобразования» требовали немалого времени. К тому же штаб Северного фронта, где создавали манифест, находился не на псковском вокзале, на рельсах которого стоял царский поезд, а в городе. Для того чтобы как-то объяснить Ставке, почему подписанный царем текст не телеграфируется немедленно, во Пскове пошли на уловку, объявив, что «передача задержана снятием дубликата, который по подписании Государем будет вручен депутату Гучкову»55. Но Николай уехал в 2 часа ночи. Текст же абдикационного документа стали рассылать только около 3 часов.

 

Чтобы скрыть сам факт переделки текста абдикационного документа, посланцы новой власти прибегли к объяснению об изготовлении дубликата, которого вовсе не требовалось при оформлении манифеста. Составители документа сами изготовили дубликат, который дошел до нас лишь в фотографической копии. Он был создан следующим образом. Текст, подписанный Николаем, в виде обыкновенной телеграммы со всеми добавленными в него «реквизитами» торжественного акта, сфотографировали. На обоих текстах (машинописном и фотографическом) подписи царя и скрепа Фредерикса абсолютно идентичны, только на первом подпись сделана копировальным карандашом, а на втором — обведена чернилами. Но прежде чем сделать это, в дату на месте обозначения минут вписали цифру «3», которую затем исправили на «5». Получился «дубликат», созданный на пять минут позже оригинала. Для того чтобы «дубликат» отличался от оригинала, якобы подписанного на пять минут раньше, в нем стерли цифру «5». Это объясняет подчистку в дате на подлинном «акте». И становится ясным наличие указания минуты, тогда как документ был якобы подписан ровно в 15 часов. После этого к подписи Николая на обоих экземплярах прибавили росчерк. Но они получились, естественно, не вполне идентичными. «Подлинный» экземпляр оказался с подчисткой. Поэтому предпочитали оперировать фотографическим снимком с датой «15 час 5 мин». Машинопись с подчисткой оказалась в Сенате, потом — в Библиотеке Академии наук и, наконец, в ГАРФ. «Дубликат» же известен пока только в фотографическом варианте. Фотографирование, по-видимому, осуществлял Ю.Н.Данилов. Впоследствии в своих воспоминаниях он вскользь упомянул о том, что делал снимки актов, которые у него потом забрали56. Таким образом, якобы существовавшая необходимость «снятия дубликата» в действительности была призвана скрыть переработку абдикационного документа в «акт отречения» в форме «манифеста».

 

В итоге мы можем сделать вполне логичное заключение: текст «манифеста», привезенный в Петроград А.И.Гучковым и В.В.Шульгиным и переданный затем в Сенат, представлял собой неумелую фабрикацию, выполненную ими. Как известно, чтобы подписанный документ стал законом, он должен был пройти установленную процедуру, элементом которой являлось его оформление в соответствии с общепринятыми правилами и порядком делопроизводства высших органов государственной власти Российской империи. В данном случае эта процедура была грубо нарушена: на документе не было печати, его не внесли в Сенат для обсуждения и последующего утверждения, не была осуществлена его публикация в «Правительственном Вестнике». Строго говоря, великий князь Михаил Александрович не имел права отрекаться от того, что ему и не могло принадлежать. Так, не посчитавшись с процедурными вопросами один раз, революционные деятели, утвердившиеся у кормила власти в результате событий февраля–марта 1917 года, обрушили все здание российского государства.

 

Примечания.

1 Отречение Николая II. Воспоминания очевидцев, документы. М., 1990. С. 33 (далее — Отречение).

2 Известия Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. 1917. 2 марта.

3 Известия Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. 1917. 4 марта.

4 Белле В.А. Дни февральской революции в минной дивизии флота в Ревеле // Крушение царизма. Л., 1986. С. 340–341.

5 Ревельское слово. 1917. 3 марта.

6 Ревельское слово. 1917. 4 марта.

7 Там же.

8 РГА ВМФ. Ф. Р-92. Оп. 1. № 2. Л. 4; Зингер М.Е. 1917 год в Балтийском флоте. (Опыт источниковедческого исследования революционных событий). Машинопись. Ч. 1. 1 окт. 1924 // РГА ВМФ. Ф. Р-29. Оп. 1. № 153. Л. 93; Смолин А.В. Два адмирала: А.И.Непенин и А.В.Колчак в 1917 г. СПб., 2012. С. 79. 9 Звезда. 2002. № 10. С. 189.

10 Красный архив. 1929. Т. 32. С. 105 (далее — КА).

11 КА. 1927. № 3 (22) С. 30. Устно, не позднее 5 час. 32 мин., манифест был уже объявлен Западному фронту.

12 РГА ВМФ. Ф. Р-92. Оп. 1. № 2. Л. 17–18; Ревельское слово. 1917. 3 марта.

13 КА. 1927. № 3 (22). С. 12.

14 РГА ВМФ. Р-92. Оп. 1. № 1. Л. 169.

15 Там же. № 3. Л. 7.

16 РГА ВМФ. Р-92. Оп. 1. № 3. Л. 8.

17 Там же. Л. 104.

18 РГА ВМФ. Р–92. Оп. 1. № 1. Л. 195. Текст листовки был напечатан в типографии штаба крепости Императора Петра Великого.

19 РГА ВМФ. Р-92. Оп. 1. № 1. Л. 195; Ревельское слово. 1917. 3 марта.

20 Известия Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов. 1917. 4 марта.

21 РГА ВМФ. Р-92. Оп. 1. № 1. Л. 195; Ревельское слово. 1917. 3 марта.

22 КА. 1927. № 3 (22). С. 31.

23 Там же.

24 РГА ВМФ. Р-92. Оп. 1. № 153. Л. 98.

25 Русское слово. 1917. 4 марта.

26 Утро России. 1917. 4 марта.

27 КА. 1927. №. 3 (22). С. 15.

28 РГА ВМФ. Р-92. Оп. 1. № 3. Л. 7, 8.

29 Там же. Л. 9, 10.

30 КА. 1927. № 3 (22). С. 15.

31 РГА ВМФ. Р-92. Оп. 1. № 3. Л. 8.

32 КА. 1927. № 3 (22). С. 15.

33 Там же. С. 25.

34 Там же. С. 15–16.

35 РГИА. Ф. 1278. Оп. 5. № 1245. Л. 10.

36 Там же. Л. 17–18.

37 Там же. Л. 19.

38 Там же. Л. 20.

39 Там же. Л. 30.

40 Историк. 2017. № 3. С. 23; ГАРФ. Ф. 601. Оп. 1. № 2100. Л. 1.

41 См. подробно: Сафонов М.М. С.Ф.Платонов и акт отречения Николая II // Памяти академика Сергея Федоровича Платонова: исследования и материалы. СПб., 2011. С. 146–164.

42 Историк. 2017. № 3. С. 22; ГАРФ. Ф. 601. Oп. 1. Д. 2100-а. Л. 9–11.

43 ГАРФ. Ф. 601. Oп. 1. Д. 2100-а. Л. 5.

44 Там же.

45 Отречение. С. 34.

46 КА. 1927. №. 3 (22). С. 15.

47 Там же. С. 7.

48 Там же. С. 7–8.

49 КА. 1927. № 2. (21). С. 53.

50 Там же. С. 53, 59.

51 КА. 1927. № 3 (22). С. 7–8.

52 Там же. С. 15.

53 Отречение. С. 231. См. подробно: Сафонов М.М. «Манифест подписан. Передача задержана снятием дубликата». Документальные свидетельства Первой мировой войны // Вестник архивиста. 2015. № 3. С. 12–13; Он же. «Ставка. Начальнику штаба». Вокруг отречения Николая II // Сборник научных статей XX Царскосельской конференции. СПб., 2014. С. 474.

54 РГА ВМФ. Р-92. Оп. 1. № 3. Л. 16.

55 КА. 1927. № 3 (22). С. 15.

56 Данилов Ю.Н. Архив русской революции. Т. XIX. Берлин, 1928. С. 240.

 
Мѣсяцъ Мартъ. 
День второй
.

 

Сказаніе о явленіи иконы Державныя Божія Матери.

Державная икона Божіей Матери явила себя русскому православному народу 2/15 марта 1917 года въ день отреченія Царя-Мученика Николая Александровича отъ Престола. Вскорѣ всю Россію облетѣло извѣстіе, что именно въ этотъ день въ селѣ Коломенскомъ подъ Москвой произошло чудесное явленіе новой иконы Божіей Матери, названной «Державной», т. к. Царица Небесная была изображена на этой иконѣ какъ Царица земная.

Условія, при которыхъ явилась святая икона, были слѣдующія. Одной женщинѣ, крестьянкѣ Броницкаго уѣзда, Жирошкинской волости, деревни Починокъ, Евдокіи Андріановой, проживавшей въ слободѣ Перервѣ, были два сновидѣнія: первое 13-го февраля и второе 26-го февраля.

13-го февраля Андріанова слышала таинственный голосъ: «Есть въ селѣ Коломенскомъ большая черная икона. Ее нужно взять, сдѣлать красной и пусть молятся».

Сильное впечатлѣніе произвело на Андріанову это таинственное сообщеніе и, какъ женщину религіозную, побудило ее къ усиленной молитвѣ о полученіи болѣе ясныхъ указаній воли Божіей.

Какъ бы въ отвѣтъ на усердную молитву, 26-го февраля Андріановой снится бѣлая церковь; и въ ней величественно возсѣдаетъ Женщина, въ Которой своимъ сердцемъ Андріанова признаетъ и чувствуетъ Царицу Небесную, хотя и не видитъ Ея святого лика.

Не имѣя возможности забыть и отрѣшиться отъ своихъ сновидѣній, Андріанова рѣшается идти въ село Коломенское, чтобы успокоить себя. 2-го марта, предъ исполненіемъ христіанскаго долга исповѣди и св. причащенія, она отправилась изъ Перервы къ настоятелю бѣлой церкви въ село Коломенское.

При видѣ дивной Вознесенской церкви Евдокія Андріанова сразу же узнала въ ней ту самую церковь которую она видѣла во снѣ.

Настоятелемъ церкви Вознесенія былъ священникъ о. Николай Лихачевъ. Придя къ нему въ домъ, Андріанова сообщила ему о своихъ сновидѣніяхъ и просила совѣта какъ поступить. О. Николай, собирался служить вечерню и пригласилъ Андріанову вмѣстѣ съ собой въ церковь, гдѣ показалъ ей всѣ старинныя иконы Богоматери, находящіяся въ храмѣ и на иконостасѣ; но Андріанова ни въ одной изъ нихъ не находила какого-либо сходства со своимъ сновидѣніемъ. Тогда по совѣту сторожа церкви и еще одного прихожанина, случайно зашедшаго въ церковь, о. Николай сталъ усердно искать икону повсюду: на колокольнѣ, на лѣстницѣ, въ чуланахъ, и, наконецъ, въ церковномъ подвалѣ. И вотъ, именно въ подвалѣ, среди старыхъ досокъ, разныхъ тряпокъ и рухляди, въ пыли, была найдена большая узкая старая черная икона. Когда ее промыли отъ многолѣтней пыли, то всѣмъ присутствовавшимъ въ храмѣ представилось изображеніе Божіей Матери, какъ Царицы Небесной, величественно возсѣдающей на царскомъ тронѣ въ красной царской порфирѣ на зеленой подкладкѣ, съ короной на головѣ и скипетромъ и державой въ рукахъ. На колѣняхъ находился благословляющій Богомладенецъ. Необычайно для лика Богоматери былъ строгъ, суровъ и властенъ взглядъ Ея скорбныхъ очей, наполненныхъ слезами. Андріанова съ великой радостью и слезами поверглась ницъ предъ пречистымъ образомъ Богоматери, прося о. Николая отслужить благодарственный съ акаѳистомъ молебенъ, такъ какъ въ этомъ образѣ она увидала полное исполненіе своихъ сновидѣній.

Вѣсть о явленіи новой иконы въ день отреченія Государя отъ Престола, 2-го марта 1917 г., — быстро пронеслась по окрестностямъ, проникла въ Москву и стала распространяться по всей Россіи. Большое количество богомольцевъ стало стекаться въ село Коломенское и передъ иконой были явлены чудеса исцѣленія тѣлесныхъ и душевныхъ недуговъ, какъ объ этомъ стали свидѣтельствовать получившіе помощь. Икону стали возить по окрестнымъ храмамь, фабрикамъ и заводамъ, оставляя ее въ Вознесенской церкви только на воскресные и праздничные дни.

Зная исключительную силу вѣры и молитвы Царя-Мученика Николая Второго и Его особенное благоговѣйное почитаніе Божіей Матери (вспомнимъ соборъ Ѳеодоровской иконы Божіей Матери въ Царскомъ Селѣ), — мы можемъ не сомнѣваться въ томъ, что это Онъ умолилъ Царицу Небесную взять на Себя Верховную Царскую власть надъ народомъ, отвергшимъ своего Царя-Помазанника. И Владычица пришла въ уготованный Ей всей русской исторіей «Домъ Богородицы», въ самый тяжкій моментъ жизни богоизбраннаго народа, въ моментъ его величайшаго паденія, и приняла на Себя преемство власти державы Россійской, когда сама идея Православно-Самодержавной народной власти была попрана во имя самовластія сатаны. Потому и строгъ, и суровъ, и скорбенъ взглядъ Ея дивныхь очей, наполненныхъ слезами гнѣва Божественной и Материнской любви; потому и пропитана мученической русской кровью Ея царская порфира и алмазныя слезы русскихъ невинныхъ мучениковъ украшаютъ Ея корону.

Символъ этой иконы ясенъ для духовныхъ очей: черезъ неисчислимыя страданія, кровь и слезы, послѣ  п о к а я н і я,  Русскій народъ будетъ прощенъ и Царская власть, сохраненная Самой Царицей Небесной, будеть Россіи несомнѣнно возвращена. Иначе зачѣмъ же Пресвятой Богородицѣ сохранять эту власть?

Съ радостнымъ страхомъ и покаяннымъ трепетомъ началъ народъ Русскій молиться передъ «Державной» иконой Божіей Матери по всей Россіи, а сама икона, въ безчисленныхъ копіяхъ, стала украшать всѣ русскіе храмы. Появился дивный акаѳистъ и канонъ этой иконѣ, слушая который вся церковь падала на колѣни.

Прошло нѣсколько лѣтъ — и жесточайшія гоненія обрушлись на головы почитателей этой иконы, молившихся предъ ея копіями по всей Россіи. Были арестованы тысячи вѣрующихъ, разстрѣляны составители службы и канона, а сами иконы — изъяты изъ всѣхъ церквей...

Вскорѣ послѣ появленія иконы въ селѣ Коломенскомъ, Вознесенскій женскій монастырь въ Москвѣ, по записямъ въ своихъ книгахъ, установилъ, что икона эта прежде принадлежала ему и въ 1812 г. передъ нашествіемъ Наполеона, въ числѣ другихъ иконъ, при эвакуаціи монастыря изъ Кремля, была передана на храненіе въ Вознесенскую церковь села Коломенскаго, а потомъ она возвращена не была, и о ней въ монастырѣ забыли. Повидимому, икона, впослѣдствіи, была передана обратно въ женскій Вознесенскій монастырь. Позднѣе икона находилась нѣкоторое время въ Маріино-Марѳинской обители въ Замоскворѣчьѣ, гдѣ настоятельницей была до своей мученической кончины преподобномученица великая княгиня Елизавета Ѳеодоровна.

Икона Пресвятой Богродицы именуемая «Державная» празднуется 2/15 марта. 
 

Источникъ: Акаѳистъ Пресвятѣй Богородицѣ явленія ради чудотворныя Ея иконы «Державныя» въ селѣ Коломенстѣмъ, близъ града Москвы, 2-го Марта 1917 года. — Jordanville: Типографія преп. Іова Почаевскаго, 1984. — С. 37-40. 

Протопр. Михаилъ Польскій († 1960 г.). 
НОВЫЕ МУЧЕНИКИ РОССІЙСКІЕ. 
Первое собраніе матеріаловъ. Jordanville, 1949.

 

Глава 2. 
Веніаминъ, Митрополитъ Петроградскiй.

 

I.
 

Полоса «изъятія церковныхъ цѣнностей до Петрограда дошла довольно поздно: въ серединѣ марта 1922 года.

Главой Петроградской епархіи въ то время былъ Митрополитъ Веніаминъ. Избраніе его изъ викарныхъ епископовъ въ митрополиты состоялось лѣтомъ 1917 года при Временномъ Правительствѣ. Это, былъ кажется первый случай примѣненія демократическаго порядка избранія митрополита. Петроградское населеніе огромнымъ большинствомъ (въ томъ числѣ голосами почти всѣхъ рабочихъ) вотировало за владыку Веніамина. Оно давно его знало и было глубоко привязано къ нему за его доброту, доступность и неизмѣнно сердечное и отзывчивое отношеніе къ своей паствѣ и къ нуждамъ ея отдѣльныхъ членовъ.

Митрополитъ Веніаминъ, уже будучи въ этомъ санѣ, охотно отправлялся по этому зову для совершенія моленій и требъ въ самые отдаленные и бѣдные закоулки Петрограда. Рабочій, мастеровой людъ зачастую приглашалъ его для совершенія обряда крещенія, и онъ радостно приходилъ въ бѣдные кварталы, спускался въ подвалы — въ простой рясѣ, безъ всякихъ внѣшнихъ признаковъ своего высокаго сана. Пріемная его была постоянно переполнена — главнымъ образомъ простонародьемъ. Иногда онъ до поздняго вечера выслушивалъ обращавшихся къ нему, никого не отпуская безъ благостнаго совѣта, безъ теплаго утѣшенія, забывая о себѣ, о своемъ отдыхѣ, о пищѣ...

Митрополитъ не былъ, какъ говорится, «блестящимъ ораторомъ». Проповѣди его всегда были чрезвычайно просты, безъ всякихъ ораторскихъ пріемовъ, безъ нарочитой торжественности, но, въ то же время, онѣ были полны какой-то чарующей прелести. Именно, незамысловатость и огромная искренность проповѣдей Митрополита дѣлала ихъ доступными для самыхъ широкихъ слоевъ населенія, которое массами наполняло церковь, когда ожидалось служеніе Митрополита.

/с. 26/ Даже среди иновѣрцевъ и инородцевъ Митрополитъ пользовался глубокими симпатіями. Въ этой части населенія онъ имѣлъ не мало близкихъ личныхъ друзей, которые, несмотря на разницу вѣрованій, преклонялись передъ чистотой и кротостью его свѣтлой души и шли къ нему въ минуту тяжкую за совѣтомъ и духовнымъ утѣшеніемъ.

Если въ Россіи, въ это мрачное время, былъ человѣкъ абсолютно, искренне «аполитичнымъ», — то это былъ Митроп. Веніаминъ. Это настроеніе было въ немъ не вынужденнымъ, не результатомъ какой либо внутренней борьбы и душевныхъ преодолѣній. Нѣтъ. Его евангельски простая и возвышенная душа легко и естественно парила надъ всѣмъ временнымъ и условнымъ, надъ копошащимися гдѣ-то внизу политическими страстями и раздорами. Онъ былъ необыкновенно чутокъ къ бѣдамъ, утѣсненіямъ и переживаніямъ своей паствы, помогая всѣмъ, кому могъ и какъ умѣлъ, — въ случаѣ надобности просилъ, хлопоталъ... Его благородный духъ не видѣлъ въ этомъ никакого униженія, ни несогласованности съ его высокимъ саномъ. Но, въ тоже время, всякую «политику» онъ неумолимо отметалъ во всѣхъ своихъ дѣйствіяхъ, начинаніяхъ и бесѣдахъ, даже интимныхъ. Можно сказать, что этотъ элементъ для него просто не существовалъ. Всякія политическія стрѣлы просто скользили по нему, не вызывая никакой реакціи. Казалось, что въ этомъ отношеніи онъ весь закованъ въ сталь. Ни страха, ни разсчета здѣсь никакого не было (это доказало будущее). Митрополитъ лишь осуществлялъ на дѣлѣ то, что, въ отношеніи выполнимости, кажется (можетъ быть, съ большимъ основаніемъ) почти неразрѣшимымъ вопросомъ: евангельское исключеніе изъ религіозной жизни всякой политики; т. е., въ данномъ случаѣ, вопросовъ объ отношеніи къ совѣтской власти, къ ея представителямъ и т. д. Съ извѣстной точки зрѣнія, можетъ быть, это былъ недостатокъ, отвратъ отъ жизни, но таковъ фактъ, и тутъ ничего не подѣлаешь. Изъ духовнаго облика Митрополита нельзя выбросить эту черту, тѣмъ болѣе, что она очень характерна для его высшей степени цѣльной и монолитной психики.

Таковъ былъ тотъ, на долю котораго выпало, въ качествѣ главы Петроградской епархіи, столкнуться съ подступавшей все ближе волной изъятія церковныхъ цѣнностей, уже помутнѣвшей отъ пролитія крови...

Не трудно было предугадать, зная характеръ и душу Митрополита, какъ отнесется онъ къ изъятію. Въ этомъ вопросѣ для него не существовало колебаній ни на одну минуту. Самое главное — спасеніе гибнувшихъ братьевъ. Если можно хоть немногихъ, хоть единую душу живую, исторгнуть изъ объятій голодной смерти, — всѣ жертвы оправдываются.

/с. 27/ Митрополитъ, съ его дѣтской простотой вѣры, былъ большимъ любителемъ церковнаго благолѣпія. Для него, какъ для самаго примитивнаго вѣрующаго, священные предметы были окружены мистическимъ нимбомъ, но дальше онъ не шелъ. Силою своего проникновеннаго духа онъ отбрасывалъ въ сторону всѣ эти настроенія и чувствованія, въ его глазахъ совершенно невѣсомыя сравнительно съ предстоящей задачей спасенія людскихъ массъ. Въ этомъ отношеніи онъ шелъ дальше Патріарха, не встрѣчая никакихъ препятствій къ отдачѣ даже освященныхъ сосудовъ и т. п. — лишь бы исполнить свой христіанскій и человѣческій долгъ до самаго конца.

Но, на ряду съ этимъ, ему представлялось необходимымъ всячески стремиться къ тому, чтобы отдача церковнаго имущества носила, именно, характеръ вполнѣ добровольной выдачи «пожертвованія». Ему несомнѣнно претила самая процедура изъятія, которой предстояло имѣть видъ какого то сухого, казеннаго, принудительнаго акта, — отдачи нехотя, изъ подъ палки, подъ давленіемъ страха и угрозъ. Прежде всего, по мысли его, тутъ было бы явное противорѣчіе истинѣ и справедливости. Онъ былъ заранѣе увѣренъ или, по крайней мѣрѣ, питалъ надежду, что населеніе горячо и единодушно отзовется на его призывъ, что оно пожертвуетъ во славу Божію и во имя долга христіанскаго съ радостью все, что только можно. Для чего же прибѣгать, хотя бы только внѣшнимъ образомъ, къ насилію, — ненужному и оскорбительному для населенія — въ творимомъ имъ святомъ дѣлѣ.

Другая, вызываемая давленіемъ обстоятельствъ, необходимая предпосылка къ пожертвованію церковныхъ цѣнностей, должна была, по его мнѣнію, заключаться въ народномъ контролѣ надъ расходованіемъ всего пожертвованнаго. Въ основѣ всѣхъ происшедшихъ, до петроградскихъ изъятій, бунтовъ было не нежеланіе спасти какой бы то ни было цѣной погибающихъ отъ голода людей, — но глубокое недовѣріе къ ненавистной власти. Населеніе заранѣе было убѣждено, что, вторгаясь грубѣйшимъ образомъ въ сферу интимнѣйшихъ чувствъ вѣрующихъ, отнимая у нихъ то, что украшало храмы и богослуженія, — большевики, въ то же время, ни единаго гроша изъ отнятаго не передадутъ по объявленному назначенію. Удивляться такому, хотя бы и утрированному, недовѣрію — не приходится. Власть его вполнѣ заслужила.

На этой почвѣ могли возникнуть протесты и эксцессы и въ Петроградѣ, а, слѣдовательно, и неизбѣжныя кровавыя расправы. Предвидя это, Митрополитъ считалъ весьма цѣлесообразнымъ введеніе въ контроль представителей отъ вѣрующихъ.

Существовало, кромѣ того, для Митрополита еще одно пре/с. 28/пятствіе къ исполненію требованій власти (въ той рѣзкой формѣ, въ какой они предъявлялись), — препятствіе, которое, при извѣстной постановкѣ дѣла, для него было непреодолимымъ. Благословить насильственное изъятіе церковныхъ предметовъ онъ не могъ, ибо считалъ такое насиліе кощунствомъ. Если бы власть настаивала на принудительномъ характерѣ изъятія, то ему оставалось бы лишь отойти въ сторону, не скрывая своихъ воззрѣній, какъ православнаго іерарха, на насиліе въ данномъ случаѣ. Это, врядъ ли, содѣйствовало бы умиротворенію умовъ, какъ бы, въ то же время, Митрополитъ ни настаивалъ на необходимости пассивнаго, спокойнаго отношенія къ распоряженіямъ власти (а онъ это неоднократно говорилъ, проповѣдывалъ и циркулярно сообщалъ подчиненнымъ ему лицамъ).

Впрочемъ, даже благословеніе Митрополитомъ насильственнаго изъятія не измѣнило бы положения: въ результатѣ, получилась бы только потеря Митрополитомъ всего своего духовнаго авторитета и, слѣдовательно, предоставленіе полнаго произвола стихійному негодованію вѣрующихъ массъ...

Иное дѣло — благословить пожертвованіе. Дѣлая это, онъ только исполнилъ бы свой прямой пастырскій долгъ.

Суть тутъ не въ «формальныхъ нюансахъ». Большая разница была по существу. При согласіи власти на «пожертвованіе» и на «контроль», — отпадало основаніе къ недовѣрію со стороны массъ, и на первый планъ выступало возвышенное стремленіе помочь голодающимъ. Тогда народъ радостно (какъ предполагалъ Митрополитъ) отзовется на призывъ своего духовнаго водителя, тогда его пастырскій голосъ будетъ дѣйствительно авторитетнымъ, и все совершится мирно и благополучно.

Все это было, конечно, не столько «требованіями» или «условіями» (Митрополитъ отлично понималъ, что ни о какой борьбѣ и рѣчи быть не можетъ), — сколько пожеланіями, въ осуществимость которыхъ онъ вѣрилъ, — тѣмъ болѣе, что считалъ это выгоднымъ и для власти, которая, какъ представлялось его не искушенному политикой уму, должна была стремиться къ безболѣзненному проведенію изъятія. Вѣдь, что «изъятіе», что «пожертвованіе», разсуждалъ онъ, по существу — одно и тоже. Власть получитъ все то, что ей нужно. А, между тѣмъ, отъ того или иного внѣшняго подхода къ этому вопросу зависило мирное или кровавое разрѣшеніе такового.

Несомнѣнно, что ко всему указанному выше у Митрополита примѣшивались еще мечты, свойственныя его идеалистическому настроенію. Суровая дѣйствительность не мѣшала ему грезить о предстоящемъ чудномъ зрѣлищѣ. Ему представлялся всенародный /с. 29/ жертвенный подвигъ во всей его неописуемой внѣшней и внутренней красотѣ; ярко освѣщенные храмы, переполненные молящимися, огромный общій душевный подъемъ; трогательное умиленіе на всѣхъ лицахъ въ сознаніи величія совершаемаго... Церковь, въ лицѣ вѣрныхъ дѣтей своихъ, предводимая духовенствомъ, радостно отдающая все для спасенія братьевъ, пріемлющая съ готовностью внѣшнюю нищету ради духовнаго обогащенія... Въ результатѣ — не одолѣніе Церкви, а наоборотъ, неожиданная ея побѣда... Если такія мечтанія представляли тоже своего рода «политику» — то, надо признать, такую, которая, конечно, ничего общаго съ политикой земной не имѣла.

Всѣ эти прекрасныя грезы были, увы, безжалостно и вскорѣ растоптаны грядущими событіями... 
 

 

II.

Петроградскій Совѣтъ, повидимому, недостаточно былъ посвященъ въ глубокіе политическіе разсчеты московскаго центра. Петроградская власть искренне считала, что единственная цѣль декретовъ объ изъятіи — это полученіе въ свое распоряженіе церковныхъ цѣнностей. Поэтому петроградскій совѣтъ, вначалѣ, въ этомъ вопросѣ держался примирительной политики. Онъ находилъ нужнымъ, не отступая, по существу, отъ декретовъ, стараться провести ихъ въ жизнь, по возможности, въ формѣ, не вызывающей осложненій. Совѣтъ учитывалъ извѣстное ему настроеніе массъ. Опасаясь эксцессовъ, онъ, казалось, льстилъ себя надеждой отличиться мирнымъ выполненіемъ декретовъ и, ради этого, готовъ былъ пойти на нѣкоторый компромиссъ.

Члены комиссіи Помгола (помощи голодающимъ) при Петроградскомъ Совѣтѣ начали «кампанію по изъятію» съ неоднократныхъ визитовъ въ Правленіе Общества Православныхъ Приходовъ. Придавая этому учрежденію большое значеніе (весьма преувеличенное), въ смыслѣ вліянія на вѣрующія массы, члены Помгола стремились, сообща съ Правленіемъ, выработать такой порядокъ отдачи цѣнностей, который былъ бы наиболѣе пріемлемымъ для этихъ массъ. Со своей стороны, Правленіе, оказавшееся неожиданно для самого себя, въ роли посредника между населеніемъ и властью, проявило весьма большую уступчивость. Оно еще болѣе, чѣмъ члены Помгола, боялось стихійныхъ безпорядковъ и кровавыхъ осложненій. Смягчить, насколько удастся, формы изъятія, не затрагивать, по возможности, религіозныхъ чувствъ населенія — къ этому сводились, въ сущности, всѣ пожеланія Правленія, и, въ этомъ отношеніи, въ началѣ оно встрѣтило извѣстный откликъ въ средѣ Помгола. Митрополитъ находился въ курсѣ переговоровъ.

/с. 30/ Наконецъ, 5-го марта 1922 г. Митрополитъ получилъ оффиціальное приглашеніе пожаловать на завтра въ Помголъ для участія въ выработкѣ порядка исполненія декретовъ о церковныхъ цѣнностяхъ. 6-го марта Митрополитъ явился въ Смольный въ сопровожденіи нѣсколькихъ лицъ (въ числѣ коихъ находился бывшій присяж. повѣрен. и юрисъ-консультъ Лавры — Иванъ Михайловичъ Ковшаговъ, впослѣдствіи убитый вмѣстѣ съ Митрополитомъ). Владыка представилъ комиссіи Помгола собственноручно имъ написанное и подписанное заявленіе. Въ этой бумагѣ, изложенной въ весьма корректномъ тонѣ, указывалось на то: а) что Церковь готова пожертвовать для спасенія голодающихъ все свое достояніе; б) что для успокоенія вѣрующихъ необходимо, однако, чтобы они сознавали жертвенный, добровольный характеръ этого акта; в) что для той же цѣли нужно, чтобы въ контролѣ надъ расходованіемъ церковныхъ цѣнностей участвовали представители отъ вѣрующихъ

Въ концѣ своего заявленія Владыка указывалъ, что, если, паче чаянія, изъятіе будетъ носить насильственный характеръ, то онъ благословить на это свою паству не можетъ. Наоборотъ, по пастырскому своему долгу, онъ долженъ будетъ осудить всякое активное содѣйствіе къ такому изъятію. При этомъ Митрополитъ ссылается на тутъ же процитированные имъ каноны.

Митрополитъ встрѣтилъ въ Помголѣ, какъ это удостовѣряется и въ обвинительномъ актѣ, самый благожелательный пріемъ. Выставленныя имъ предложенія даже не обсуждались детально, до такой степени они казались явно пріемлемыми. Общее настроеніе было настолько свѣтлымъ, что Митрополитъ всталъ, благословилъ всѣхъ и со слезами сказалъ, что, если такъ, то онъ собственными руками сниметъ ризу съ образа Казанской Богоматери и отдастъ ее на голодающихъ братьевъ.

На другой и на третій день въ разныхъ газетахъ (въ томъ числѣ московскихъ «Извѣстіяхъ») появились сообщенія о состоявшемся соглашеніи. Газетныя замѣтки были составлены въ тонѣ, благопріятномъ для Митрополита и, вообще для Петроградскаго духовенства, которое, дескать, обнаружило искреннее желаніе выполнить свой гражданскій долгъ и т. д.

Но, увы, вся эта иллюзія соглашенія оказалась весьма быстротечной. Московскій центръ, повидимому, остался недоволеиъ петроградскимъ совѣтомъ, не уразумѣвшимъ истинныхъ цѣлей похода «пролетаріата» на церковныя цѣнности. Перспектива изъятія по добровольному соглашенію съ духовенствомъ, пожалуй, увеличила бы престижъ послѣдняго, что вовсе не улыбалось московскимъ политикамъ. Не соглашеніе, а расколъ, не примиреніе, а война. Таковъ былъ лозунгъ, о которомъ не догадался недальновидный петроградскій Помгол.

/с. 31/ Надо думать, что петроградскому совѣту было сдѣлано соотвѣтствующее разъясненіе или внушеніе, и, когда уполномоченные Митрополита явились, какъ было условлено, черезъ нѣсколько дней въ Помгол, чтобы поговорить о нѣкоторыхъ деталяхъ соглашенія, то они встрѣтили уже другое настроеніе и даже другихъ представителей Помгола. Посланцамъ Митрополита было весьма сухо объявлено, что ни о какихъ «пожертвованіяхъ», ни о какомъ участіи представителей вѣрующихъ въ контролѣ — не можетъ быть и рѣчи. Церковныя цѣнности будутъ изъяты въ формальномъ порядкѣ. Остается условиться лишь о днѣ и часѣ, когда духовенство должно будетъ сдать власти «принадлежащее государству» имущество. Представители Митрополита заявили, что они не уполномочены на этой почвѣ вести переговоры, и удалились.

Легко понять, какъ глубоко былъ потрясенъ Митрополитъ докладомъ своихъ представителей. Было ясно, что всѣ его планы и надежды рушились. Однако, онъ не могъ такъ легко разстаться съ тѣмъ, что уже считалъ достигнутымъ. Онъ отправилъ въ Помгол вторичное письменное заявленіе, въ которомъ ссылался на состоявшееся уже соглашеніе и вновь перечислялъ свои предложенія, настаивая на нихъ и указывая, что, внѣ этого порядка дѣйствій, онъ не видитъ возможности не только способствовать умиротворенію массъ, но даже благословить вѣрующихъ на какое либо содѣйствіе изъятію. На это заявленіе никакого отвѣта не послѣдовало. Всякіе переговоры были прекращены. Чувствовалось приближеніе какой-то грозы. Между тѣмъ, кое гдѣ въ Петроградѣ уже начались описи и изъятія, — по преимуществу въ небольшихъ церквахъ. Особо острыхъ столкновеній, однако, не было. Вокрутъ церквей собирались, обыкновенно, толпы народа, онѣ негодовали, роптали, кричали по адресу членовъ совѣтскихъ комиссій и «измѣнниковъ»-священниковъ бранныя слова; изрѣдка имѣли мѣсто оскорбленія дѣйствіемъ, наносили побои агентамъ милиціи, бросали камнями въ членовъ комиссіи, но, все таки ничего особого серьезнаго не случилось. Самыя «возмущенія» не выходили за предѣлы обычныхъ нарушеній общественной тишины и порядка, которыя, въ прежнее время, были бы подсудны мировому суду. Въ данномъ случаѣ, власти тоже, повидимому, не думали пока о муссированіи этихъ событій. Составлялись протоколы, которые направлялись «по подсудности» въ народные суды; этимъ ограничивалось.

Но въ ближайшіе дни предстояло изъятіе цѣнностей изъ главнѣйшихъ храмовъ. Многое заставляло думать, что тутъ не обойдется такъ благополучно. Власти подготовляли какія то особыя мѣры. Населеніе глухо волновалось.

/с. 32/

 

III.

Въ эти же дни произошли событія, оказавшія рѣшительное и неожиданное вліяніе не только на изъятіе цѣнностей и на судьбу Митрополита, но и на положеніе всей Русской Церкви. Событія эти послужили тѣмъ зародышемъ, изъ котораго въ ближайшія недѣли выросла такъ называемая, «живая церковь».

Въ тѣ дни никто еще не предвидѣлъ возникновенія раскола среди духовенства. Наблюдались, конечно, разногласія, чувствовалось, что среди духовенства есть элементы авантюрнаго характера, склонные передаться на сторону власти, но они казались слабыми и невліятельными, что серьезнаго значенія имъ не придавали. Наоборотъ, казалось, что преслѣдованія со стороны власти объединили духовенство, и что отдѣльныя выступленія какихъ бы то ни было группъ немыслимы. Да и повода къ этому не было. Духовенство держало себя пассивно, — если угодно, даже «лойяльно». Для раскола, нуженъ былъ, если не поводъ, то предлогъ, и, притомъ, демагогическаго характера.

Этотъ предлогъ былъ найденъ, не безъ усиленнаго подстрекательства, разумѣется, со стороны большевиковъ. Наступившая заминка, послѣ сорваннаго соглашенія по вопросу объ изъятіи, давала возможность фрондирующей, недовольной части духовенства выступить подъ флагомъ необходнмости въ безотлагательной помощи голодающимъ.

24-го марта 1922 года въ петроградской «Правдѣ» появилось письмо за подписью 12 лицъ, среди которыхъ мы находимъ большую часть будущихъ столповъ «живой церкви», священниковъ: Красницкаго, Введенскаго, Бѣлкова, Боярскаго и другихъ. Авторы письма рѣшительно отмежевывались отъ прочаго духовенства, укоряли его въ контръ-революціонности, въ игрѣ въ политику въ народномъ голодѣ, требовали немедленной и безусловной отдачи совѣтской власти всѣхъ церковныхъ цѣнностей и т. д. Надо, однако, сказать, что, несмотря на вызывающій тонъ письма, авторы его не могли не признать (такова была сила правды), что слѣдовало бы, все таки, во избѣжаніе оскорбленія религіозныхъ чувствъ православнаго населенія, чтобы въ контролѣ участвовали представители вѣрующихъ. Нужно также замѣтить, что въ числѣ подписавшихъ были лица, просто, не дальновидныя, увлеченныя своими товарищами-политиканами и впослѣдствіи глубоко раскаивавшіеся въ подписаніи означеннаго письма.

Власть торжествовала. Расколъ былъ налицо. Нужно было только всячески его раздувать и углублять, а на это большевики мастера.

/с. 33/ Петроградское духовенство было невѣроятно поражено и возмущено письмомъ 12-ти, въ которомъ оно совершенно основательно усматривало всѣ признаки политическаго доноса. На состоявшемся многолюдномъ собраніи духовенства, авторамъ письма пришлось выдержать жестокій натискъ. Главнымъ защитникомъ выступленія 12-ти былъ Введенскій, произнесшій рѣчь чрезвычайно наглую и угрожающую. Ясно было, что онъ уже чувствуетъ за собой могущественную «заручку» и на нее уповаетъ.

Митрополитъ, со свойственной ему кротостью, прекратилъ эту угнетающую сцену и постарался утишить разбушевавшіяся страсти. Для него самое главное сводилось къ тому, чтобы предотвратить кровавыя столкновенія между вѣрующими и агентами власти. Медлить нельзя было. Положеніе становилось все болѣе напряженнымъ. Было рѣшено вступить въ новые переговоры съ властью и, по настоянію Митрополита, задача эта была возложена на Введенскаго и Боярскаго, какъ на лицъ, перешедшихъ на положеніе благопріятствуемыхъ властью.

Послѣдствія оправдали этотъ выборъ. Новые посланцы быстро уладили дѣло. Между Митрополитомъ и петроградскимъ совѣтомъ состоялось формальное соглашеніе, изложенное въ рядѣ пунктовъ и напечатанное въ «Правдѣ» въ началѣ апрѣля. Кое-какихъ уступокъ отъ власти, все таки, удалось добиться. Самое существенное было то, что вѣрующимъ предоставлялось замѣнять подлежащіе изъятію церковные предметы другимъ равноцѣннымъ имуществомъ. Митрополитъ, со своей стороны, обязался обратиться къ вѣрующимъ съ соотвѣтствующимъ воззваніемъ, которое и было напечатано въ томъ же номерѣ газеты. Въ этомъ воззваніи Владыка, не отступая отъ своей принципіальной точки зрѣнія, умолялъ вѣрующихъ не сопротивляться, даже въ случаѣ примѣненія насильственнаго способа изъятія, и подчиниться силѣ.

Казалось бы, съ этого момента, всѣ споры и недоразумѣнія на зтой почвѣ между духовенствомъ и властью слѣдовало считать законченными. Изъятіе продолжалось съ большой интенсивностью. Серьезныхъ препятствій дѣйствія власти, по прежнему, не встрѣчали, если не считать отдѣльныхъ случаевъ народныхъ скопленій, оскорбленій агентовъ власти и т. п. сравнительныхъ мелочей. Въ концѣ концовъ, изъятіе было произведено всюду съ такимъ успѣхомъ, что самъ глава мѣстной милиціи вынужденъ былъ констатировать въ оффиціальномъ донесеніи, блестящее и сравнительно вполнѣ спокойное проведеніе кампаніи (само собою разумѣется, что это донесеніе было сдѣлано тогда, когда возбужденіе дѣла противъ Митрополита еще не предвидѣлось).

Но грянулъ громъ съ совершенно другой стороны.

/с. 34/

 

IV.

Введенскій, Бѣлковъ, Красницкій (выдвинувшіеся скоро впередъ, какъ фактическій глава и организаторъ живо-церковнаго движенія) и, иже съ ними, не могли и не желали останавливаться на сдѣланномъ имъ шагѣ. Благодаря содѣйствію и подстрекательству сов. власти, передъ ними открывалась новая грандіозная перспектива: захватить въ свои руки церковную власть и пользоваться ею по своему усмотрѣнію, подъ крылышкомъ благосклоннаго большевистскаго правительства.

Въ началѣ мая въ Петроградѣ разнеслась вѣсть о церковномъ переворотѣ, произведенномъ означенной группой, объ устраненіи патріарха Тихона отъ власти и т. д. Точныхъ свѣдѣній еще никто, впрочемъ, не имѣлъ.

Введенскій, явившійся послѣ переворота изъ Москвы въ Петроградъ къ Митрополиту, заявилъ ему объ образованіи новаго верховнаго церковнаго управленія и о назначеніи его, Введенскаго, делегатомъ отъ этого управленія по Петроградской епархіи.

Въ отвѣтъ на это со стороны Митрополита послѣдовалъ шагъ, котораго, вѣроятно, никто не ожидалъ, памятуя удивительную душевную мягкость и кротость Владыки. Но, всему есть предѣлы, Митрополитъ могъ проявить величайшую уступчивость, пока рѣчь шла только о церковныхъ цѣнностяхъ. Цѣль изъятія и, съ другой стороны, опасность, угрожавшая вѣрующимъ, оправдывали такую линію поведенія. Теперь, лицомъ къ лицу съ однимъ изъ узурпаторовъ церковной власти, Митрополитъ не только разумомъ, но всѣмъ инстинктомъ искренне и глубоко вѣрующаго христіанина сразу понялъ, что дѣло идетъ уже не объ «освященныхъ сосудахъ». Волна мятежа подступаетъ уже къ самой Церкви. Въ этотъ роковой моментъ онъ осозналъ свою огромную отвѣтственность и властно заявилъ Введенскому: «Нѣтъ, на это я не пойду».

Но Митрополитъ этимъ не ограничился.

На другой же день состоялось постановленіе Владыки, по смыслу котораго Введенскій былъ объявленъ находящимся «внѣ Православной Церкви», — съ указаніемъ всѣхъ мотивовъ этого постановленія. Впрочемъ, кротость Владыки сказалась и тутъ. Въ постановленіи былъ указанъ его временный характеръ, — «пока Введенскій не признаетъ своего заблужденія и не откажется отъ него».

Постановленіе, напечатанное немедленно въ совѣтскихъ газетахъ, вызвало изумленіе и ярость со стороны большевиковъ. Въ первую минуту озлобленіе было такъ велико, что большевики совсѣмъ забыли о неоднократно провозглашенномъ ими принципѣ «невмѣшательства» въ церковную жизнь. Заголовки газетъ запе/с. 35/стрѣли истерическими аншлагами вродѣ того, что «митрополитъ Веніаминъ осмѣлился отлучить отъ Церкви священника Введенскаго. Мечъ пролетаріата тяжело обрушится на голову Митрополита». Нечего и говорить, что всѣ эти бѣшенные выкрики выдавали, окончательно и оффиціально, закулисное доселѣ участіе большевиковъ въ живоцерковной интригѣ (о чемъ, впрочемъ, всѣ и безъ того догадывались).

Однако, послѣ бѣшенныхъ атакъ первыхъ дней, наступило нѣкоторое раздумье. Обаяніе Митрополита среди вѣрующихъ было очень велико. Отлученіе Введенскаго не могло не произвести на нихъ огромнаго впечатлѣнія. Физически уничтожить Митрополита было нетрудно, но возвѣщенное имъ постановленіе пережило бы его и могло создать серьезныя послѣдствія, угрожавшія въ зародышѣ раздавить новую «революціонную церковь». Рѣшили, поэтому, испробовать другой путь — путь угрозъ и компромиссовъ.

Черезъ нѣсколько дней послѣ отлученія къ Митрополиту явился Введенскій въ сопровожденіи бывшаго предсѣдателя петроградской ЧЕК'и, а затѣмъ петроградскаго коменданта Бакаева, который съ этой должностью совмѣщалъ должность чего то вродѣ «оберъ прокурора» при вновь образовавшемся «революціонномъ епархіальномъ управленіи». Введенскій и Бакаевъ предъявили Митрополиту ультиматумъ. Либо онъ отмѣнитъ свое постановленіе о Введенскомъ, либо противъ него и ряда духовныхъ лицъ будетъ — на почвѣ изъятія церковныхъ цѣнностей — созданъ процессъ, въ результатѣ котораго погибнутъ и онъ, и наиболѣе близкія ему лица.

Митрополитъ спокойно выслушалъ предложеніе и отвѣтилъ немедленнымъ и категорическимъ отказомъ. Введенскій и Бакаевъ удалились, осыпавъ Митрополита рядомъ яростныхъ угрозъ.

Митрополитъ ясно понималъ, что эти угрозы не тщетны, и что съ того момента, какъ онъ сталъ поперекъ дороги власти въ ея начинаніяхъ, по поводу образованія революціонной церкви, — онъ обреченъ на смерть. Но сойти съ избраннаго имъ пути онъ не могъ и не желалъ.

Предчувствуя, что черезъ короткое время ему придется вступить на свой многострадальный путь, онъ приготовился къ ожидавшей его участи, отдалъ наиболѣе важныя распоряженія по епархіи, повидался со своими друзьями и простился съ ними.

Предчувствія не обманули Митрополита. Черезъ нѣсколько дней вернувшись откуда-то въ лавру, онъ засталъ у себя «гостей»: слѣдователя, многочисленныхъ агентовъ ЧЕК'и и стражу. У него произвели долгій, тщательный и, понятно, безрезультатный обыскъ. Затѣмъ ему было объявлено, что противъ него и другихъ лицъ /с. 36/ возбуждено дѣло о сопротивленіи изъятію церковныхъ цѣнностей, и что онъ будетъ находится подъ домашнимъ арестомъ. Этотъ льготный арестъ продолжался недолго, — 2 или 3 дня, по истеченіи которыхъ Митрополита увезли въ домъ предварительнаго заключенія, гдѣ онъ находился все дальнѣйшее время до своей мученической кончины. 
 

 

V.

Дѣло покатилось по заранѣе уготовленнымъ рельсамъ совѣтскаго правосудія.

Кромѣ Митрополита къ дѣлу привлечены были: большинство членовъ правленія общества православныхъ приходовъ, настоятели нѣкоторыхъ церквей, члены разныхъ причтовъ и, просто, люди, попавшіеся во время уличныхъ безпорядковъ при изъятіи цѣнностей, — всего 86 человѣкъ, большинство которыхъ было посажено подъ стражу.

Этотъ монстръ-процессъ возбудилъ огромное волненіе въ городѣ. Много сотенъ лицъ — семьи обвиняемыхъ, ихъ друзья — стали судорожно метаться по всему городу, хлопоча объ освобожденіи заключенныхъ и спѣша запастись защитниками.

Надлежало въ первую очередь, разрѣшить крайне важный вопросъ о защитѣ самого Митрополита. Существовавшая тогда еще легальная организація Краснаго Креста (имѣвшая цѣлью помогать политическимъ заключеннымъ) и разные другіе общественные кружки и организаціи, считали желательнымъ, чтобы защиту Митрополита взялъ на себя бывшій прис. повѣренный Я. С. Гуровичъ, который съ момента прихода большевиковъ къ власти, оставилъ адвокатуру и никогда въ совѣтскихъ судахъ не выступалъ. Было ясно, тѣмъ не менѣе, что такое отношеніе Гуровича къ совѣтской юстиціи не могло быть примѣнено къ данному дѣлу, въ виду его крупнаго историческаго значенія для русской церкви и страны. Такъ смотрѣлъ на этотъ вопросъ и самъ Гуровичъ, просившій, однако, обсудить другое тактическое препятствіе, вытекавшее изъ его еврейскаго происхожденія. Защита Митрополита, несомнѣнно, весьма тяжелая и отвѣтственная задача. Въ такомъ дѣлѣ, и при такой обстановкѣ, возможны, со стороны защиты, промахи и неудачи, отъ которыхъ никто не застрахованъ. Но, если онѣ постигнутъ чисто русскаго человѣка, никто его въ нихъ не упрекнетъ, тогда какъ еврей защитникъ, при всей его добросовѣстности, можетъ сдѣлаться мишенью для нападокъ со стороны группъ и лицъ, антисемитически настроенныхъ.

Всѣ эти переговоры и сомнѣнія были разрѣшены неожиданно быстро тѣмъ, что самъ Митрополитъ обратился изъ своего заточе/с. 37/нія къ Гуровичу съ просьбой взять въ свои руки его защиту, не колеблясь и не сомнѣваясь, ибо онъ, владыка, ему безусловно довѣряетъ. Всѣ вопросы были исчерпаны этимъ заявленіемъ, и Гуровичъ немедленно принялъ на себя защиту.

Дѣло началось въ субботу 10 іюня 1922 года.

Засѣданія петроградскаго революціоннаго трибунала происходили въ залѣ филармоніи (бывшемъ Дворянскомъ Собраніи), на углу Михайловской и Итальянской улицъ.

Въ этотъ день, съ ранняго утра, густая толпа народа запрудила Михайловскую и Итальянскую улицы, а также прилегавшую къ послѣдней часть Невскаго проспекта. Нѣсколько десятковъ тысячъ человѣкъ стояли здѣсь въ теченіи ряда часовъ въ ожиданіи доставленія подсудимыхъ, въ особенности же Митрополита, въ трибуналъ. Стояли недвижимо, въ благоговѣйной тишинѣ. Милиція не рѣшалась разогнать это странное молчаливое сборище: слишкомъ уже оно импонировало. Наконецъ показалась карета, въ которой везли Митрополита подъ эскортомъ конныхъ стражниковъ. Толпа загудѣла, почти всѣ опустились на колѣни и запѣли: «Спаси, Господи, люди твоя». Митрополитъ благословлялъ народъ изъ окна кареты; почти у всѣхъ на глазахъ были слезы. 
 

 

VI.

Прежде чѣмъ приступить къ краткому изложенію самого процесса, мы считаемъ не лишнимъ охарактеризовать главныхъ дѣйствующихъ лицъ въ немъ.

Характеристика Митрополита нами уже дана. Какимъ онъ былъ на митрополичьей каѳедрѣ, такимъ сѣлъ и на роковую скамью большевистскаго суда, — простой, спокойный, благостный. Само собой понятно, что онъ былъ центромъ всего громаднаго процесса. На немъ сосредотачивалось все вниманіе и враговъ, и обожавшей его вѣрующей массы, заполнявшей, поскольку ее допускали, залъ засѣданія, и прочей публики, не вѣрующей или инако вѣрующей, но относившейся, въ общемъ, въ теченіе всего процесса, къ Митрополиту съ исключительнымъ сочувствіемъ, какъ къ явной и заранѣе обреченной жертвѣ большевиковъ (изъ этого числа мы исключаемъ тѣхъ «посѣтителей» — красноармейцевъ, представителей завкомовъ и коммунистическихъ ячеекъ — которые направлялись предусмотрительно властью въ большомъ количествѣ «по нарядамъ» въ трибуналъ для того, чтобы создать соотвѣтствующее видамъ власти настроеніе).

Другая замѣчательная личность въ процессѣ, вслѣдъ за Митрополитомъ, обращавшая на себя значительное вниманіе, это архимандритъ Сергій (въ мірѣ бывшій членъ Государственной Думы /с. 38/ В. П. Шеинъ). Большое сходство и, въ то же время, яркій контрастъ с Митрополитомъ. Сходство — въ глубокой вѣрѣ и готовности за нее пострадать; разница — въ характерахъ и въ темпераментахъ. Митрополитъ не боялся смерти, онъ и не искалъ ее: онъ спокойно шелъ на встрѣчу ожидавшей его участи, отдавшись на волю Божію. О. Сергій, какъ бы, желалъ «пострадать за вѣру». Отсюда его пламенныя, вдохновенныя рѣчи на судѣ, отличавшіяся отъ спокойныхъ и сжатыхъ объясненій и отвѣтовъ Владыки на судѣ. Старый политическій боецъ чувствовался еще въ отцѣ Сергіи. Нѣчто, безконечно возвышавшееся надъ политикой, проницало всю личность Митрополита. Мученикъ первыхъ вѣковъ христіанства, въ мученіяхъ радостно-торжествующій надъ изумленными палачами и — благостный, спокойный, живущій вдали отъ міра, весь въ созерцаніи и молитвѣ, святой отшельникъ той же эпохи — воплощеніемъ такихъ двухъ образовъ сѣдой старины казались отецъ Сергій и Митрополитъ.

Предсѣдатель Правленія О-ва объединенныхъ петроградскихъ православныхъ приходовъ, профессоръ Петроградскаго Университета Ю. Л. Новицкій — спокойный, ясный и твердый въ своихъ объясненіяхъ и бывш. присяж. повѣр. И. М. Ковшаровъ, заранѣе покорившійся своей участи, смѣло глядѣвшій въ лицо своимъ «судьямъ» и не скупившійся на полные горькаго сарказма выпады — таковы остальныя двѣ жертвы изъ тѣхъ четырехъ, которыя были обречены на смерть ради вящаго торжества совѣтской власти и укрѣпленія нарождавшейся «Живой церкви» ...

Кромѣ Митрополита, были привлечены къ дѣлу: епископъ Венедиктъ, настоятели почти всѣхъ главныхъ петроградскихъ соборовъ, профессора Духовной Академіи, Богословскаго института и университета, студенты и т. д. Остальная (большая) часть подсудимыхъ состояла изъ людей «разнаго чина и званія», болѣе или менѣе случайно захваченныхъ неводомъ милиціи при уличныхъ безпорядкахъ во время изъятій. Тутъ были женщины, старики и подростки; былъ какой-то карликъ съ пронзительнымъ голосомъ, вносившій комическую ноту въ тяжелыя переживанія процесса; была фельдшерица, обвинявшаяся въ «контръ-революціонной» истерикѣ, въ которую она впала, находясь въ церкви во время нашествія совѣтской комиссіи; былъ даже какой-то персъ, чистильщикъ сапогъ, магометанинъ, не понимавшій, какъ оказалось, по русски, — все же привлеченный за «сопротивленіе изъятію церковныхъ цѣнностей», — и т. д... Словомъ, эта часть подсудимыхъ представляла собон обыкновенный, весьма случайный по составу, осколокъ пестрой уличной толпы... Очевидно было, что никто и /с. 39/ не думалъ дѣлать сколько-нибудь тщательный отборъ подсудимыхъ. Некогда было...

Залъ засѣданія огроменъ; онъ вмѣщаетъ, считая съ хорами, около 2500-3000 человѣкъ. И, тѣмъ не менѣе, во время процесса, онъ всегда былъ переполненъ. Можно сказать, что за нѣсколько недѣль разбора дѣла, значительная часть петроградскаго населенія прошла черезъ этотъ залъ. Ничто не останавливало притока публики: ни утомительная подчасъ монотонность судебнаго слѣдствія, ни облава, устроенная на второй же день процесса передъ зданіемъ филармоніи и захватившая нѣсколько сотъ человѣкъ (изъ публики, ожидавшей открытія засѣданія), которые оставались арестованными вплоть до самаго окончанія дѣла, — ни, наконецъ, риски и опасности, ожидавшіе публику въ самомъ залѣ.

Здѣсь неоднократно производились аресты — лицъ, якобы, манифестировавшихъ въ пользу подсудимыхъ (демонстраціи въ пользу обвиненія встрѣчались, понятно, очень благосклонно). Хозяевами въ залѣ были, собственно, «командированные» посѣтители. Ихъ всегда было очень много. Остальная публика сидѣла, обыкновенно, молчаливая, приниженная, только тоскливыми лицами, да не всегда сдерживаемыми слезами, выдавая свое глубокое затаенное волненіе.

«Введите подсудимыхъ», — распорядился предсѣдатель.

Среди мертвой тишины изъ самаго отдаленнаго угла зала показалась процессія. Впереди шелъ Митрополитъ, въ своемъ облаченіи, съ посохомъ въ рукѣ. За нимъ — епископъ Венедиктъ. Далѣе — прочія духовныя лица, а за ними остальные подсудимые.

Публика, завидѣвъ Митрополита, встала. Митрополитъ благословилъ присутствовавшихъ и сѣлъ.

Начался безконечно утомительный формальный опросъ подсудимыхъ (имена, фамиліи, возрастъ, судимость и т. д.), занявшій весь день.

Къ чтенію обвинительнаго акта было приступлено лишь въ понедѣльникъ, 12 іюня.

Какимъ образомъ большевики создали обвиненіе противъ Митрополита и др. обвиняемыхъ. Очень просто. Въ ихъ распоряженіи были десятки отдѣльныхъ производствъ, возникшихъ по поводу отдѣльныхъ же эпизодовъ, имѣвшихъ мѣсто при изъятіи цѣнностей въ разныхъ петроградскихъ церквахъ и въ различное время. По возникновеніи надобности въ созданіи даннаго дѣла — всѣ эти производства «сшили» въ единое цѣлое (въ переплетномъ смыслѣ), и всѣ событія, въ нихъ изложенныя, были объявлены результатомъ злонамѣреннаго подстрекательства со стороны «преступнаго общества», состоявшаго изъ Митрополита и др. лицъ, — /с. 40/ главнымъ образомъ, членовъ Правленія О-ва петроградскихъ православныхъ приходовъ.

Обвинительной формулой Митрополиту вмѣнялось въ вину то, а) что онъ вступилъ въ сношенія и переговоры съ сов. властью въ Петроградѣ, имѣвшее цѣлью добиться аннулированія или смягченія декретовъ объ изъятіи церковныхъ цѣнностей, б) что онъ и его сообщники находились при этомъ въ сговорѣ со всемірной буржуазіей и в) что, какъ средство для возбужденія вѣрующихъ противъ сов. власти, тѣ-же обвиняемые избрали... распространеніе среди населенія копій заявленій (указанныхъ выше), Митрополита въ Комиссію Помгола.

Эта формулировка сама за себя говоритъ. Достаточно обратить вниманіе на то, что объявляется преступнымъ фактъ вступленія въ переговоры съ сов. властью, — переговоры, къ тому же возникшіе по ея же иниціативѣ и закончившіеся соглашеніемъ.

По оглашеніи обв. акта трибуналъ перешелъ къ допросу подсудимыхъ по существу предъявленнаго къ нимъ обвиненія.

Первымъ былъ подвергнутъ допросу Митрополитъ.

Въ теченіи ряда часовъ (12 и 13 іюня) обвинители и судьи осыпали его вопросами, на которые онъ, абсолютно не волнуясь и ни на мигъ не теряясь, давалъ своимъ яснымъ, спокойнымъ голосомъ короткіе, категорическіе, исчерпывающіе и не допускающіе разнотолкованія отвѣты.

Допросъ Митрополита велся, главнымъ образомъ, въ трехъ направленіяхъ: а) въ отношеніи Митрополита къ постановленіямъ Карловацкаго Собора (объ этихъ постановленіяхъ, вообще, говорилось въ процессѣ очень много, — едва ли не больше, чѣмъ о самомъ изъятіи); б) объ отношеніи Митрополита къ декретамъ объ изъятіи церковныхъ цѣнностей и в) объ упомянутыхъ выше двухъ заявленіяхъ Митрополита въ Помгол.

По первому вопросу Митрополитъ отвѣтилъ, что постановленія Карловацкаго Собора ему неизвѣстны, — ни оффиціально, ни приватно.

По второму вопросу Митрополитъ заявилъ, что онъ считалъ и считаетъ необходимымъ отдать всѣ церковныя цѣнности для спасенія голодающихъ. Но онъ не могъ и не можетъ благословить такой способъ изъятія цѣнностей, который, съ точки зрѣнія всякаго христіанина, является очевиднымъ кощунствомъ.

Но центръ тяжести — въ отношеніи личной отвѣтственности Митрополита — заключался въ 3-мъ вопросѣ. Отъ него домогались неустанно указаній — путемъ разнообразнѣйшихъ и коварнѣйшихъ вопросовъ — кто, въ дѣйствительности, былъ вдохновителемъ или редакторомъ заявленій, поданныхъ въ Помгол. Ему весьма прозрач/с. 41/но внушалось, что назови онъ «редакторовъ» или даже отрекись только отъ содержанія своихъ заявленій, — и онъ будетъ спасенъ.

Мы склонны думать, что эти соблазнительныя внушенія были, въ извѣстной степени, искренними. Большевики отнюдь не стремились во что бы то ни стало убить Митрополита. Они даже навѣрно предпочли бы уничтожить его морально. Митрополитъ, разстрѣлянный за стойкость своихъ убѣжденій, — это имѣло-бы свои «неудобства». Наоборотъ, Митрополитъ, раскаявшійся, приведенный къ повиновенію, униженный, морально развѣнчанный и «милостиво» пощаженный — такой результатъ былъ бы гораздо заманчивѣе и для сов. власти, и, тѣмъ паче, для стоявшей за ея спиною въ этомъ дѣлѣ «живой церкви».

Это было настолько очевидно, что и участники процесса, и даже публика какъ то особенно настораживались каждый разъ, когда Митрополиту предлагались вопросы по этому предмету. Что сов. власть ведетъ здѣсь «игру» на жизнь или смерть, — это сквозило и въ тонѣ, и въ редакціи вопросовъ. Но, увы, въ этой игрѣ у сов. власти не оказалось партнера. Митрополитъ, какъ бы не замѣчалъ протягиваемыхъ ему «спасательныхъ круговъ» и, глядя лрямо въ лицо трибуналу, твердо и неизмѣнно отвѣчалъ: «я одинъ, совершенно самостоятельно, обдумалъ, написалъ и отправилъ свои заявленія. Да, впрочемъ, я и не потерпѣлъ бы ничьего вмѣшательства въ рѣшеніе такихъ вопросовъ, которые подлежали, исключительно, моему вѣдѣнію, какъ архипастыря». При этихъ отвѣтахъ въ голосѣ Митрополита замѣчался даже нѣкоторый оттѣнокъ властности, — вообще, ему совершенно несвойственный.

Послѣ этого — для него лично все было кончено. Предстоявшая ему участь окончательно опредѣлилась. Всѣмъ присутствующимъ было ясно величіе души этого человѣка, который своей монашеской рясой, своимъ собственнымъ тѣломъ закрылъ отъ большевиковъ своихъ товарищей по несчастью.

Митрополиту было объявлено, что допросъ его оконченъ. Съ тѣмъ же невозмутимымъ спокойствіемъ, со свѣтлой улыбкой на устахъ, Митрополитъ, среди вздоховъ и сдержанныхъ рыданій въ публикѣ, — возвратился на свое мѣсто.

Нужно отмѣтить, что одинъ лишь обвинитель Смирновъ пробовалъ (въ началѣ допроса) держаться свойственнаі о ему издѣвательскаго тона въ отношеніи Митрополита.

Со стороны защитника Гуровича не замедлилъ, однако, послѣдовать рѣзкій протестъ по этому поводу. Защитникъ заявилъ и Смирнову, и трибуналу, что каковы бы ни были ихъ личныя вѣрованія и убѣжденія, никто не имѣетъ права такъ третировать человѣка, къ которому питаетъ благоговѣйное уваженіе все населеніе /с. 42/ Петрограда. «Мы знаемъ, что вы можете разстрѣлять Митрополита, — сказалъ защитникъ, — но вы не можете ни оскорблять Митрополита, ни допускать этихъ оскорбленій, и всякій разъ, какъ это случится, защита будетъ неустанно протестовать».

Протестъ защиты былъ поддержанъ аплодисментами публики. Предсѣдатель трибунала грубо оборвалъ публику, но, очевидно, какія то закулисныя мѣры внушенія были кѣмъ то, власть имѣющимъ, приняты въ отношеніи Смирнова. По крайней мѣрѣ послѣдній, въ дальнѣйшемъ допросѣ Владыки, держалъ уже себя — со стороны формы — сравнительно прилично.

Неизгладимое впечатлѣніе оставилъ также допросъ архим. Сергія. Звучнымъ, рѣшительнымъ голосомъ отвѣчалъ онъ на сыпавшіеся на него, какъ изъ рога изобилія, вопросы. Онъ не позволялъ «допросчикамъ» злоупотреблять своимъ положеніемъ. Система допроса въ сов. судѣ заключается, между прочимъ, въ томъ, — чтобы по одному и тому же предмету предлагать безконечно повторявшіеся вопросы, слегка варьируя форму ихъ. Грубый пріемъ, разсчитанный на то, чтобы легче «сбить» допрашиваемаго. О. Сергій неумолимо пресѣкалъ эти попытки, заявляя рѣзко и опредѣленно: «я уже на этотъ вопросъ отвѣтилъ и повторять свои отвѣты не желаю». Онъ не допускалъ со стороны трибунала и обвинителей обычнаго издѣвательскаго тона въ отношеніи допрашиваемаго. Такъ, Смирновъ, поставивъ сначала о. Сергію рядъ вопросовъ о его происхожденіи, воспитаніи и прошлой дѣятельности, — обратился къ нему напослѣдокъ съ вопросомъ: «Какъ же Вы оказались въ монахахъ, по убѣжденію?». О. Сергій выпрямился во весь свой высокій ростъ, оглядѣлъ Смирнова съ ногъ до головы уничтожающимъ взглядомъ и бросилъ ему въ отвѣтъ: «Послушайте, Вы повидимому, не понимаете оскорбительности Вашего вопроса. Я Вамъ отвѣчать не буду».

Архимандритъ Сергій былъ привлеченъ къ дѣлу въ качествѣ одного изъ товарищей предсѣдателя злополучнаго общества петроградскихъ православныхъ приходовъ. Онъ отрицалъ (и это вполнѣ соотвѣтствовало дѣйствительности) утвержденіе, будто бы, Правленіе занималось политикой: лично же себя объявлялъ совершенно солидарнымъ съ Митрополитомъ.

Предсѣдатель того же правленія, проф. Ю. П. Новицкій, въ своихъ объясненіяхъ подробно охарактеризовалъ дѣятельность правленія, доказавъ рядомъ неопровержимыхъ данныхъ, что дѣятельность эта вращалась, исключительно, въ кругѣ вопросовъ церковно-приходского быта.

Бывшій юрисконсультъ Лавры, И. М. Ковшаровъ, съ первой же минуты процесса, ясно предвидѣвшій его неизбѣжный финалъ, /с. 43/ — давалъ на поставленные ему вопросы хладнокровные, мѣткіе посмыслу и часто ѣдкіе по формѣ отвѣты.

Не будемъ подробно говорить о поведеніи остальныхъ подсудимыхъ (надо думать и понынѣ здравствующихъ въ сов. Россіи) во время ихъ допроса. Достаточно сказать, что духовенство и, вообще, интеллигентская часть подсудимыхъ, въ общемъ, держали себя спокойно, безъ того паническаго заискиванія, которое часто наблюдается со стороны обвиняемыхъ въ сов. трибуналахъ. Случаевъ оговоровъ или инсинуацій по адресу другихъ лицъ съ цѣлью смягчить свою собственную отвѣтственность не было. Многіе держали себя съ большимъ достоинствомъ; нѣкоторые — героически, открыто исповѣдуя свою солидарность съ точкой зрѣнія Митрополита. 
 

 

VII.

Допросъ подсудимыхъ, продолжавшійся безъ малаго 2 недѣли наконецъ оконченъ.

Трибуналъ переходитъ къ допросу свидѣтелей.

Главнѣйшій и интереснѣйшій изъ нихъ, Введенскій, — волей судебъ не могъ быть допрошенъ. На второй же день процесса, при выходѣ изъ зала засѣданія на улицу, какая-то пожилая женщина швырнула въ Введенскаго камнемъ, чѣмъ причинила ему пораненіе головы. Была-ли эта рана, дѣйствительно, серьезной, или же Введенскій использовалъ этотъ случай, чтобы уклониться отъ дачи въ трибуналѣ свидѣтельскаго показанія — рѣшить трудно. Во всякомъ случаѣ, Введенскій, «по болѣзни», больше въ трибуналъ не являлся. Обвиненіе замѣнило его другимъ, «равноцѣннымъ», свидѣтелемъ, Красницкимъ.

Первымъ допрашивался членъ Помгола, онъ же «ректоръ университета, имени Зиновьева», Канатчиковъ. Этотъ «ученый» въ опроверженіе всего, что было признано даже въ обвинительномъ актѣ, — заявилъ совершенно неожиданно, что Помгол никогда ни на какіе переговоры и компромиссы не шелъ, и что предложенія Митрополита формулированныя въ его заявленіяхъ, были съ самаго начала отвергнуты. Когда же защитникъ Гуровичъ предъявилъ ему его собственное предшествующее показаніе (прямо обратное, по содержанію, тому, что свидѣтель только что заявилъ),  — Канатчиковъ, не смущаясь, объяснилъ, что у него «странно устроенная память: онъ, свидѣтель, человѣкъ — схематическихъ построеній; отдѣльныхъ же фактовъ онъ никогда не помнитъ». Это оригинальное заявленіе, по требованію защитника, вносится цѣликомъ въ протоколъ засѣданія.

Затѣмъ, въ залъ былъ введенъ свидѣтель Красницкій.

/с. 44/ Высокій, худой, лысый, съ блѣднымъ лицомъ, съ тонкими безкровными губами, еще не старый человѣкъ (лѣтъ 40-45), въ священнической рясѣ, — рѣшительными шагами, съ вызывающимъ видомъ подошелъ къ своему мѣсту и началъ свое «показаніе». И съ каждымъ словомъ, съ каждымъ звукомъ этого мѣрнаго, спокойнаго, рѣзко-металлическаго голоса, надъ головами подсудимыхъ все болѣе сгущалась смертная тьма. Роль свидѣтеля была ясна. Это былъ очевидный «судебный убійца», имѣвшій своей задачей заполнить злостными инсинуаціями и завѣдомо ложными обобщеніями ту пустоту, которая зіяла въ дѣлѣ на мѣстѣ доказательствъ. И надо сказать, что эту свою роль свидѣтель выполнилъ чрезвычайно старательно. Слова, исходившія изъ его змѣевидныхъ устъ, были настоящей петлей, которую этотъ человѣкъ въ рясѣ и съ наперснымъ крестомъ, поочередно набрасывалъ на шею каждаго изъ подсудимыхъ. Ложь, сплетня, безотвѣтственныя, но ядовитыя характеристики обвиненія въ контръ-революціонныхъ замыслахъ — все это было пущено въ ходъ столпомъ «живой церкви».

Фигуры членовъ трибунала и самыхъ обвинителей померкли на время предъ Красницкимъ. Такъ даже ихъ превосходилъ онъ въ своемъ стремленіи погубить подсудимыхъ. Какое-то перевоплощеніе Іуды... Какъ то жутко и душно становилось въ залѣ... Всѣ — до трибунала и обвинителей включительно — опустили головы... Всѣмъ было не по себѣ.

Наконецъ, эта своего рода пытка окончилась. Красницкій сказалъ все, что считалъ нужнымъ. Ни трибуналъ, ни обвинители — рѣдкій случай — не поставили ему ни одного вопорса. Всѣмъ хотѣлось поскорѣе избавиться отъ присутствія этой кошмарной фигуры, — свободнѣе вздохнуть.

Но раздался голосъ защитника Гуровича. «Я желаю предложить нѣсколько вопросовъ свидѣтелю Красницкому». Вооружившись кипой газетъ, оказавшихся «Епархіальными Вѣдомостями» за 1917 и 1918 годы, — защитникъ спросилъ Красницкаго, онъ ли является авторомъ многихъ статей, напечатанныхъ тогда въ «Епархіальныхъ Вѣдомостяхъ» за подписью Красницкаго и призывавшихъ къ возмущенію противъ большевиковъ, чуть ли не къ истребленію ихъ.

Красницкій призналъ себя авторомъ этихъ статей и собирался уже дать какія-то объясненія по поводу своей политической «метаморфозы», но былъ прерванъ предсѣдателемъ, нашедшимъ (немного поздно), что «все это не имѣетъ отношенія къ дѣлу». Тѣмъ не менѣе, защитѣ удавалось еще разъ освѣтить, съ той же стороны, личность Красницкаго. Воспользовавшись тѣмъ, что онъ очень много распространялся о «контръ-революціонной кадетской пар/с. 45/тіи», обвиняя чуть ли не все петроградское духовенство въ «кадетизмѣ», — защита предложила свидѣтелю вопросъ, въ чемъ-же, по его мнѣнію, сущность политической программы кадетовъ. «Вѣдь вы разбираетесь въ политическихъ программахъ. Вы сами, вѣдь, принадлежали къ одной партіи. Вы, кажется, состояли членомъ Русскаго Собранія. — Да. — Не вы ли въ декабрѣ 1913 года читали въ этомъ собраніи докладъ «объ употребленіи евреями христіанской крови» — Да, успѣлъ еще отвѣтить растерявшійся Красницкій. Предсѣдатель вновь поспѣшилъ придти къ нему на помощь запретомъ продолжать допросъ въ этомъ направленіи. Но дѣло было уже сдѣлано. Фигура политическаго ренегата и предателя была дорисована окончательно. Я. С. Гуровичъ требуетъ внесенія всей этой части допроса въ протоколъ. Въ публикѣ — волненіе и негодующіе взгляды. Красницкій, бравируя, съ усмѣшкой на безкровныхъ устахъ, уходитъ.

Больше онъ въ залѣ не появлялся.

Слѣдующимъ былъ допрошенъ священникъ Боярскій, одинъ изъ подписавшихъ указанное выше заявленіе въ «Правдѣ» отъ 24 марта и впослѣдствіи (послѣ процесса) присоединившійся къ «Живой церкви».

Этотъ свидѣтель обманулъ ожиданія обвинителей и трибунала. Отъ него видимо ожидали показаній въ родѣ данныхъ Красницкимъ, — но, вмѣсто этого, онъ, представилъ трибуналу горячую апологію Митрополита, произведшую тѣмъ большее впечатлѣніе, что свидѣтель — опытный ораторъ и популярный проповѣдникъ. Трибуналъ и обвинители, не ожидавшіе такого «сюрприза», не стѣснялись проявлять въ разныхъ формахъ свое недовольство свидѣтелемъ, при постановкѣ ему дополнительныхъ вопросовъ, — но Боярскій стойко держался на своей позиціи.

Это недовольство перешло въ нескрываемую ярость, когда слѣдующій свидѣтель, проф. технологическаго института, Егоровъ, еще болѣе усилилъ впечатлѣніе, произведенное предшествующимъ свидѣтелемъ, — выяснивъ во всѣхъ подробностяхъ исторію переговоровъ Митрополита съ Помголом (Егоровъ былъ однимъ изъ представителей Митрополита) и въ конецъ разрушилъ своимъ правдивымъ разсказрмъ всѣ выводы по сему предмету обвинительнаго акта.

Ожесточеніе обвинителей и трибунала было такъ велико, что предсѣдатель, рѣзко оборвавъ свидѣтеля до окончанія его показанія, объявилъ совершенно неожиданно перерывъ на нѣсколько минутъ.

Люди, искушенные въ таинствахъ совѣтской юстиціи, предрекли, что такой перерывъ «не къ добру» и что «что-то готовится». /с. 46/ Предсказанія эти оправдались. Трибуналъ, минутъ черезъ 10, возвратился и предоставилъ слово обвинителю Смирнову, который заявилъ, что, такъ какъ изъ показанія Егорова съ ясностью вытекаетъ, что онъ — единомышленникъ и «пособникъ» Митрополита, то Смирновъ предъявляетъ къ свидѣтелю соотвѣтствующее обвиненіе, ходатайствуя о «пріобщеніи» Егорова къ числу подсудимыхъ по данному дѣлу и о немедленномъ заключеніи его подъ стражу.

Хотя всѣ и ожидали «чего-то», но, все-таки, случившееся превзошло ожиданія. Въ публикѣ изумленіе и знаки негодованія. Я. С. Гуровичъ проситъ слова и, превратившись въ защитника Егорова, произноситъ рѣчь, смыслъ которой сводится къ тому, что, въ данномъ случаѣ, налицо несомнѣнная попытка со стороны обвиненія терроризировать неугодныхъ ему свидѣтелей, что во всемъ томъ, что сказалъ Егоровъ, нѣтъ никакихъ данныхъ, которые могли бы быть обращены противъ него (да и самъ обвинитель не указываетъ этихъ данныхъ; настолько, повидимому, онъ заранѣе увѣренъ въ успѣхѣ своего требованія), и что согласіе трибунала съ предложеніемъ обвинителя будетъ, по существу, равносильно уничтоженію элементарнѣйшаго права подсудимыхъ защищаться свидѣтельскими показаніями.

Трибуналъ удалился «на совѣщаніе» и, возвратившись черезъ нѣсколько минутъ, провозгласилъ резолюцію объ удовлетвсреніи предложенія обвинителя, съ тѣмъ, что о Егоровѣ должно быть возбуждено особое дѣло. Егоровъ тутъ же былъ арестованъ.

Таково положеніе свидѣтеля въ совѣтской юстиціи,

Легко себѣ представить, что пережили и перечувствовали, узнавъ объ этомъ инцидентѣ, остальные свидѣтели той же группы, въ особенности, вызванные по почину защиты. Къ счастью для нихъ, трибуналъ «усѣкъ» списокъ свидѣтелей, освободивъ этихъ лицъ отъ допроса. Вмѣсто нихъ, потянулись нескончаемой вереницей, на рядъ дней — миллиціонеры, агенты ЧЕКИ и т. п., свидѣтельствовавшіе объ обстоятельствахъ, при которыхъ тотъ илн иной подсудимый (главнымъ образомъ, изъ числа уличныхъ бунтарей) были задержаны. 
 

 

VIII.

Обыкновенно, въ сложныхъ многодневныхъ процессахъ, по окончаніи судебнаго слѣдствія объявляется перерывъ на день-два, чтобы дать сторонамъ возможность оріентироваться передъ преніями въ собранномъ ими матеріалѣ и «собраться съ мыслями». Въ данномъ случаѣ, перерывъ былъ, тѣмъ болѣе, необходимымъ, что защита знакомилась впервые съ дѣломъ лишь въ засѣданіяхъ три/с. 47/бунала. Изучить заранѣе матеріалы слѣдствія, представляющіе рядъ увѣсистыхъ томовъ, не было ни возможности, ни времени. Окончаніе предварительнаго слѣдствія, преданіе суду и назначеніе дѣла къ разбору слѣдовали съ такой молніеносной быстротой, что защитники фактически были лишены всякихъ способовъ къ заблаговременному ознакомленію съ дѣломъ.

Но само собой разумѣется, все это «буржуазные предразсудки». Трибуналъ, не смотря на протесты защиты, объявилъ, что черезъ два часа будетъ приступлено къ преніямъ.

Слово представляется обвинителямъ.

Вся суть поединка между обвиненіемъ и защитой заключалась въ вопросѣ, можно ли, въ настоящемъ случаѣ, говорить о наличности «контръ-революціоннаго сообщества». При удовлетворительномъ отвѣтѣ на этотъ вопросъ смертный приговоръ для главнѣйшихъ подсудимыхъ неминуемъ (62 ст. совѣтскаго угол. кодекса); при отрицательномъ — кары свелись бы къ долгосрочному тюремному заключенію: говоря это мы имѣемъ въ виду споръ, такъ сказать, академическій; по существу, приговоръ, какъ водится, давно уже былъ предрѣшенъ, что было всѣмъ прекрасно извѣстно.

«Вы спрашиваете, гдѣ мы усматриваемъ преступную организацію», воскликнулъ Красиковъ: «да вѣдь она предъ вами. Эта организація — сама Православная Церковь, съ ея строго установленной іерархіей, ея принципомъ подчиненія низшихъ духовныхъ лицъ высшимъ и съ ея нескрываемыми контръ-революціонными поползновеніями».

Въ теченіи почти 3 часовъ Смирновъ съ яростію, почти истерически, выкрикывалъ какія то отдѣльныя слова, обрывки предложеній, безграмотныя, ничѣмъ не связанныя. Единственное, что можно было понять, — это то, что онъ требуетъ «16 головъ». Когда онъ впервые выкрикнулъ это требованіе, залъ огласился аплодисментами. Аплодировала, конечно, «коммандированная» публика, подкрѣпленная на сей случай нѣсколькими сотнями красноармейцевъ, которые явились на это время со своимъ команднымъ сотавомъ и заняли хоры.

Жалко было несчастныхъ стенографистокъ, вынужденныхъ записывать эту «кровавую белиберду».

Послѣ рѣчи послѣдняго обвинителя, начались рѣчи защитниковъ.

Первымъ изъ защитниковъ говорилъ профессоръ А. А. Жижиленко, представившій въ своей рѣчи подробный анализъ понятія о «преступномъ сообществѣ» и доказавшій, что этотъ квалифицирующій признакъ совершенно отсутствуетъ въ настоящемъ дѣлѣ.

Затѣмъ, слово перешло къ защитнику Митрополита, Я. С. Гуровичу.

/с. 48/ Въ началѣ своей рѣчи Гуровичъ указалъ, что обвиненіе пытается перемѣстить центръ тяжести настоящаго дѣла въ область всякихъ историческихъ, политическихъ и иныхъ экскурсовъ, не имѣющихъ ничего общаго съ процессомъ. Эти выпады — безличные, безотвѣтственные — замаскировываютъ абсолютную пустоту обвиненія въ отношеніи конкретной отвѣтственности лицъ, посаженныхъ на скамью подсудимыхъ. Если защитникъ останавливается вкратцѣ на этихъ «экскурсахъ», то только потому, что даже въ нихъ допущено столько вопіющихъ противорѣчій исторической истинѣ, столько явныхъ выдумокъ, что ихъ нельзя не отмѣтить.

Защитникъ представилъ затѣмъ краткій анализъ приведенныхъ обвинителями «историко-политическихъ справокъ» о прошлой роли и значеніи русскаго православнаго духовенства и показалъ, что всѣ онѣ отличаются, частью и въ лучшемъ случаѣ, тенденціозными преувеличеніями, а въ остальномъ явнымъ искаженіемъ истины.

Какъ яркій примѣръ безцеремоннаго обращенія обвинителей съ исторіей (и, притомъ, недавняго времени), — Гуровичъ указалъ ссылку обвиненія на Бейлисовскій процессъ, въ созданіи котораго Красиковъ рѣшился обвинить... русское православное духовенство. Болѣе вопіющее измышленіе трудно себѣ даже представить. Всѣмъ извѣстно, что русское духовенство не только не принимало участія въ созданіи злополучнаго дѣла Бейлиса, — но, наоборотъ, лучшіе и ученѣйшіе его представители боролись противъ кроваваго навѣта на евреевъ. Тогдашняя юстиція долго металась въ безнадежныхъ поискахъ «благопріятнаго» эксперта въ средѣ православнаго духовенства. Никто изъ нихъ на эту роль не шелъ. Пришлось удовлетвориться пресловутымъ католическимъ ксендзомъ Пранайтисомъ, откопаннымъ гдѣ-то въ глубинѣ Сибири и не поддержаннымъ своими же единовѣрцами.

Мало того, православное духовенство открыто боролось съ антисемитской демагогіей въ дѣлѣ Бейлиса. Изъ той самой петроградской духовной академіи, питомцы и профессора которой нынѣ сидятъ на скамьѣ подсудимыхъ, явился на кіевскій процессъ одинъ изъ виднѣйшихъ ученыхъ, профессоръ Троицкій. Онь понесъ долгій, безкорыстный и самоотвѣтственный трудъ по разоблаченію той многовѣковой, кровавой легенды, на которой былъ построенъ процессъ Бейлиса. Благодаря, въ значительной степени, его мужественной борьбѣ за истину, Россія не была опозорена обв. приговоромъ по дѣлу Бейлиса. И послѣ всего этого, обвиненіе позволяетъ себѣ укорять русское православное духовенство въ созданіи Бейлисовскаго процесса.

/с. 49/

— «Я счастливъ», сказалъ защитникъ, «что въ этотъ историческій глубоко скорбный для русскаго духовенства моментъ я, еврей, могу засвидѣтельствовать передъ всѣмъ міромъ то чувство искренней благодарности, которую питаетъ — я увѣренъ въ этомъ — весь еврейскій народъ къ русскому православному духовенству за проявленное имъ въ свое время отношеніе къ дѣлу Бейлиса».

Среди обвиняемыхъ сильное волненіе. Привлеченные къ дѣлу профессора дух. академіи и многіе изъ обвиняемыхъ духовныхъ лицъ не могутъ сдержать слезы.

Послѣ нѣкотораго перерыва защитникъ продолжалъ свою рѣчь.

Онъ объявилъ, что отнынѣ защита строго замкнется въ рамки дѣла, дабы не дать возможности обвиненію искусственными пріемами прикрыть полную фактическую необоснованность даннаго процесса

Охарактеризовавъ самую «технику» созданія настоящаго дѣла посредствомъ чисто механическаго соединенія отдѣльныхъ производствъ и протоколовъ, ни по содержанію, ни по времени событій, не имѣющихъ ничего общаго, Гуровичъ возстановилъ со всѣми подробностями исторію возникновенія дѣла.

Онъ обрисовалъ все прошлое Митрополита, указавъ на тѣ черты его характера и дѣятельности, которые уже извѣстны читателямъ. «Одна изъ мѣстныхъ газетъ, — сказалъ онъ, между прочимъ, — выразилась о Митрополитѣ (повидимому, желая его уязвить), что онъ производитъ впечатлѣніе «обыкновеннаго сельскаго попика». Въ этихъ словахъ есть правда. Митрополитъ совсѣмъ не великолѣпный «князь церкви», какимъ его усиленно желаетъ изобразить обвиненіе. Онъ смиренный, простой, кроткій пастырь вѣрующихъ душъ, но, въ этой его простотѣ и смиренности — его огромная моральная сила, его неотразимое обаяніе. Предъ нравственной красотой, этой ясной души, не могутъ не преклониться даже его враги. Допросъ его трибуналомъ у всѣхъ въ памяти. Ни для кого не секретъ, что въ сущности, въ тяжелые часы этого допроса, дальнѣйшая участь Митрооплита зависѣла отъ него самого. Стоило ему чуть-чуть поддаться соблазну, признать хоть немногое изъ того, что такъ жаждало установить обвиненіе, и Митрополитъ былъ бы спасенъ. Онъ не пошелъ на это. Спокойно, безъ вызова, безъ рисовки онъ отказался отъ такого спасенія. Многіе ли изъ здѣсь присутствующихъ — я говорю, конечно, и о людяхъ на него нападающихъ — способны на такой подвигъ. Вы можете уничтожить Митрополита, но не въ вашихъ силахъ отказать ему въ мужествѣ и высокомъ благородствѣ мысли и поступковъ».

/с. 50/ Далѣе, Гуровичъ очертилъ дѣятельность петроградскаго О-ва православныхъ приходовъ, положеніе мѣстнаго духовенства, настроеніе вѣрующихъ массъ... Особенно подробно остановился защитникъ на главаряхъ «живой церкви», въ которыхъ онъ усматривалъ истинныхъ виновниковъ и творцовъ настоящаго дѣла. Онъ предсказывалъ, что совѣтская власть рано или поздно разочаруется въ этихъ — нынѣ пользующихся усиленнымъ фаворомъ — людяхъ. Создаваемая ими «секта» не будетъ имѣть успѣха — это можно сказать навѣрно. Слабость ея не только въ отсутствіи какихъ либо корней въ вѣрующемъ населеніи и не въ непріемлемости тѣхъ или иныхъ ея тезисовъ. Въ исторіи бывали примѣры, что и безумныя, въ сущности, идеи и секты имѣли успѣхъ, иногда даже продолжительный. Но для этого необходимо одно условіе. «Секта всегда представляетъ въ началѣ своего возникновенія, оппозицію, меньшинство, и притомъ, гонимое большинствомъ. Героическое сопротивленіе большинству, власти, насилію, часто увлекаетъ массы на сторону сектантовъ, «бунтарей». Въ настоящемъ случаѣ, далеко не то. За «живую церковь» стоитъ, очевидно для всѣхъ, гражданская, совѣтская власть со всѣми имѣющимися въ ея распоряженіи скорпіонами и принудительными аппаратами. Принужденіе не создаетъ и не уничтожаетъ убѣжденій. «Церковная революція», происшедшая съ разрѣшенія и при благоволеніи атеистическаго «начальства», искреннихъ христіанъ, даже изъ фрондирующихъ, привлечь не можетъ. Народъ можетъ еще повѣрить богатому и властному Савлу, послѣ того какъ онъ, превратившись въ Павла, по своей охотѣ, промѣняетъ свое богатство и положеніе на рубище нищаго, на тюрьму и муки гоненія. Обратныя превращенія не только не создаютъ популярности, но заклеймляются соотвѣтствующимъ образомъ. Люди, ушедшіе изъ стана погибающихъ въ лагерь ликующихъ, да еще готовящіе узы и смерть своимъ недавнимъ братьямъ, — кто пойдетъ за ними изъ истинно вѣрующихъ.

Нѣтъ, не сбудутся ожиданія, возлагаемыя сов. властью на новаго «союзника».

Обращаясь къ самой постановкѣ обвиненія, защитникъ находилъ, что таковая не заслуживаетъ серьезной критики. Формулировка обвиненія была бы прямо анекдотичной, если бы за ней не вырисовывались трагическія перспективы. Митрополиту вмѣняютъ въ вину фактъ веденія имъ переговоровъ съ сов. властью, на предметъ «отмѣны или смягченія декретовъ объ изъятіи церковныхъ цѣнностей». Но, если это — преступленіе, то подумали ли обвинители, какую они роль должны отнести при этомъ петроградскому совѣту, по почину котораго эти переговоры начались, по желанію котораго продолжались и къ удовольствію коего закончились.

/с. 51/ Какъ обстоитъ дѣло въ отношеніи доказательствъ. Было бы разумѣется совершенно нелѣпо говорить о доказательствахъ той сплошной фантастики, которой переполнены и обв. актъ, и рѣчи обвинителей, по поводу «всемірнаго заговора» съ участіемъ въ немъ Митрополита и др. подсудимыхъ. Впрочемъ, не больше доказательствъ и въ другой, стремящейся быть конкретной, части обвиненія, — относящейся къ возбужденію, будто бы, Митрополитомъ вѣрующаго населенія противъ сов. власти.

Въ чемъ усматриваются доказательства этого дѣянія. Единственно въ томъ, что, будто, Митрополитъ черезъ близкихъ ему лицъ, распространялъ въ народѣ переписанныя на пишущей машинкѣ копіи своихъ заявленій въ Помгол.

Защита отрицаетъ самый фактъ подобнаго распространенія, Нѣтъ надобности говорить о томъ, что ни по формѣ, ни по содержанію, означенныя заявленія совершенно не соотвѣтствуютъ понятію о воззваніяхъ духовнаго пастыря къ паствѣ. Но, независимо отъ этого, противъ этого обвиненія — неумолимая дѣйствительность и логика событій. Защита представила рядъ номеровъ сов. газетъ, изъ которыхъ видно, что еще до изъятія, а также и во время такового, заявленія Митрополита въ Помголъ неоднократно оглашались сов. печатью. Слѣдовательно, сама же сов. печать способствовала тому, что десятки тысячъ экземпляровъ заявленій Митрополита проникли въ народныя массы. Какое же значеніе и цѣль — сравнительно съ такимъ массовымъ распространеніемъ — могли имѣть нѣсколько десятковъ копій, сдѣланныхъ на пишущей машинкѣ (самое большое 100-150 копій, по предположенію обвиненія). При данныхъ обстоятельствахъ предъявлять къ Митрополиту подобное обвиненіе — не равносильно ли обвиненію кого либо въ томъ, что онъ, желая способствовать распространенію огня, уже охватившаго со всѣхъ сторонъ огромное зданіе, бросилъ въ пламя... горящую спичку, или, съ преступной цѣлью усилить наводненіе, приблизился къ несущимся на встрѣчу бурнымъ волнамъ и... выплеснулъ въ нихъ стаканъ воды.

Всѣ такія «данныя», представленныя обвинителями, свидѣтельствуютъ, въ сущности, лишь объ одномъ: что обвиненіе, какъ таковое, не имѣетъ подъ собой никакой почвы. Это ясно для всѣхъ. Но весь ужасъ положенія заключается въ томъ, что этому сознанію далеко не соотвѣтствуетъ увѣренность въ оправданіи, какъ должно было бы быть. Наоборотъ: все болѣе и болѣе наростаетъ неодолимое предчувствіе, что, не смотря на фактическій крахъ обвиненія, нѣкоторые подсудимые, и въ томъ числѣ Митрополитъ, — погибнутъ. Во мракѣ, окутывающемъ закулисную сторону дѣла, явственно виднѣется разверзтая пропасть, къ которой «кѣмъ то» /с. 52/ неумолимо подталкиваются подсудимые... Это видѣніе мрачно и властно царитъ надъ внѣшними судебными формами происходящаго процесса, и никого эти формы обмануть не могутъ.

Въ заключеніе Я. С. Гуровичъ сказалъ, приблизительно, слѣдующее:

Чѣмъ кончится это дѣло. Что скажетъ когда нибудь о немъ безпристрастная исторія.

«Исторія скажетъ, что весной 1922 г. въ Петроградѣ было проведено изъятіе церковныхъ цѣнностей, что, согласно донесеніямъ отвѣтственныхъ представителей совѣтской администраціи, оно прошло, въ общемъ «блестяще» и безъ сколько нибудь серьезныхъ столкновеній съ вѣрующими массами».

«Что скажетъ далѣе историкъ, установивъ этотъ неоспоримый фактъ. Скажетъ ли онъ, что не смотря на это и къ негодованію всего цивилизованнаго міра, сов. власть нашла необходимымъ разстрѣлять Веніамина, Митрополита петроградскаго, и нѣкоторыхъ другихъ лицъ. — Это зависитъ отъ вашего приговора».

«Вы скажете мнѣ, что для васъ безразличны и мнѣнія современниковъ и вердиктъ исторіи. Сказать это не трудно, — но создать въ себѣ дѣйствительно равнодушіе въ этомъ отношеніи невозможно. И я хочу уповать на эту невозможность».

«Я не прошу и не «умоляю» васъ ни о чемъ. Я знаю, что всякія просьбы, мольбы, слезы не имѣютъ для васъ значенія, — знаю, что для васъ въ этомъ процессѣ на первомъ планѣ вопросъ политическій, и что принципъ безпристрастія объявленъ непримѣнимымъ къ вашимъ приговорамъ. Выгода, или невыгода для совѣтской власти. — вотъ какая альтернатива должна опредѣлять ваши приговоры. Если ради вящаго торжества совѣтской власти нужно «устранить» подсудимаго, — онъ погибъ, даже независимо отъ объективной оцѣнки предъявленнаго къ нему обвиненія. Да, я знаю, таковъ лозунгъ. Но, рѣшитесь ли вы его провести въ жизнь въ этомъ огромномъ по значенію дѣлѣ. Рѣшитесь ли вы признать этимъ самымъ предъ лицомъ всего міра, что этотъ «судебный процессъ» является лишь какимъ то кошмарнымъ лицедѣйствомъ. Мы увидимъ»...

«Вы должны стремиться соблюсти въ этомъ процессѣ выгоду для сов. власти. Во всякомъ случаѣ, смотрите, не ошибитесь... Если Митрополитъ погибнетъ за свою вѣру, за свою безграничную преданность вѣрующимъ массамъ, — онъ станетъ опаснѣе для совѣтской власти, чѣмъ теперь... Непреложный законъ историческій предостерегаетъ васъ, что на крови мучениковъ растетъ, крѣпкетъ и возвеличивается вѣра»...

/с. 53/ «Остановитесь надъ этимъ, подумайте, и... не творите мучениковъ...»

Само собой разумѣется, что нами приведенъ лишь весьма краткій (по необходимости) очеркъ рѣчи защитника.

Въ связи съ рѣчью Я. С. Гуровича нужно отмѣтить одно обстоятельство, весьма показательное для характеристики настроенія, вызваннаго процессомъ въ средѣ не только вѣрующихъ, но и коммунистовъ, — сравнительно, низшихъ ранговъ, разумѣется.

Въ виду аплодисментовъ, сопровождавшихъ кровавые «рефрены» Смирнова, — защита опасалась контръ манифестаціи, со стороны настоящей, «вольной» публики... Поэтому, еще до своихъ рѣчей, защитники «агитировали» среди публики, прося ее воздержаться отъ всякихъ внѣшнихъ проявленій своихъ чувствъ, въ интересахъ какъ подсудимыхъ, такъ и самой публики, могущей подвергнуться всякимъ репрессіямъ.

Я. С. Гуровичъ счелъ даже необходимымъ въ своей рѣчи предупредить еще разъ публику о томъ же, указавъ, между прочимъ, въ своемъ выступленіи, что онъ проситъ и надѣется на то, что всѣ — и враги, и друзья — его выслушаютъ со вниманіемъ и, главное, въ должномъ спокойствіи. «Не забывайте», прибавилъ онъ: «что я говорю отъ лица человѣка, который, можетъ быть, обреченъ на смерть; а слова умирающаго должны быть выслушиваемы въ благоговѣйной тишинѣ».

Но столь долго и насильно сдерживаемое настроеніе публики, все таки прорвалось, и этотъ моментъ совпалъ съ окончаніемъ рѣчи Я. С. Гуровича, которая была покрыта долго не смолкавшими аплодисментами. Трибуналъ заволновался, хотѣлъ было «принять мѣры», но оказалось, что въ аплодисментахъ приняли живѣйшее участіе... многочисленные коммунисты, занявшіе часть зала. Столь неожиданный составъ аплодировавшихъ объясняется тѣмъ, что рядовые, «массовые», коммунисты глубоко не сочувствовали созданію даннаго процесса и, какъ выяснилось впослѣдствіи, довольно откровенно выражали свое возмущеніе по этому поводу.

Не лишено также интереса отношеніе трибунала къ рѣчи защитника. Слѣдуетъ признать, что во время рѣчи трибуналъ держалъ себя внѣшне корректно. Я. С. Гуровичъ не былъ ни разу прерванъ (въ общемъ, его объясненія въ защиту Митрополита заняли свыше шести часовъ). Очевидно было даже, что трибуналъ слушаетъ защитника съ полнымъ вниманеімъ. Чѣмъ объясняется такое отношеніе трибунала, — заранѣе ли принятымъ рѣшеніемъ предоставить защитнику полную свободу объясненій, или же неожиданностью высказанной суровой правды, которую, врядъ ли, часто приходится слышать сов. трибуналамъ, — судить не беремся. Пу/с. 54/бликѣ даже казалось, что во время рѣчи защитника, трибуналъ иногда, какъ будто, проявлялъ признаки сочувственнаго волненія. Это не невозможно. Изъ живыхъ людей, все таки, очень трудно сдѣлать совершенныхъ манекеновъ, какъ ни стараются большевики. Въ концѣ концовъ, члены трибунала сотворили, конечно, волю пославшихъ ихъ, но быть можетъ, не безъ нѣкоторой горечи въ душѣ. 
 

 

IX.

Судебныя пренія окончились. Очередь — за послѣднимъ словомъ подсудимыхъ.

Предсѣдатель дѣлаетъ распоряженіе о прекращеніи съ этого момента стенографированія процесса. Цѣль этого характернаго распоряженія весьма понятна. Большевики не желаютъ закрѣпленія и распространенія въ населеніи тѣхъ рѣчей, которыя произнесутъ подсудимые въ эти трагическія минуты...

«Подсудимый Василій Казанскій», обращается предсѣдатель къ Митрополиту: «вамъ принадлежитъ послѣднее слово».

Митрополитъ, не спѣша, встаетъ. Четко вырисовывается его высокая фигура. Въ залѣ — все замерло.

Въ началѣ Митрополитъ говоритъ, что изъ всего, что онъ услышалъ о себѣ на судѣ, на него наиболѣе удручающе подѣйствовало то, что обвинители называютъ его «врагомъ народа». — «Я вѣрный сынъ своего народа, я люблю и всегда любилъ его. Я жизнь ему свою отдалъ, и я счастливъ тѣмъ, что народъ — вѣрнѣе, простой народъ — платилъ мнѣ тою же любовью, и онъ же поставилъ меня на то мѣсто, которое я занимаю въ православной церкви».

Это было все, что Митрополитъ сказалъ о себѣ въ своемъ «послѣднемъ словѣ». Остальное, довольно продолжительное, время своей рѣчи онъ посвятилъ исключительно соображеніямъ и объясненіямъ въ защиту нѣкоторыхъ подсудимыхъ, ссылаясь на документы и иныя данныя и обнаруживъ при этомъ большую память, послѣдовательность и невозмутимое спокойствіе. Одно изъ его утвержденій представлялось, какъ онъ самъ это призналъ, не доказаннымъ. По этому поводу онъ замѣтилъ, со свойственной ему тихой улыбкой: «думаю, что, въ этомъ отношеніи, вы мнѣ повѣрите безъ доказательствъ. Вѣдь я, по всей вѣроятности, говорю сейчасъ публично въ послѣдній разъ въ своей жизни; человѣку же, находящемуся въ такомъ положеніи принято вѣрить на слово».

Моментъ былъ, во истину, потрясающій и незабываемый. Всѣмъ была ясна огромная нравственная мощь этого человѣка, который въ такую минуту, забывая о себѣ, думаетъ только о несчастіи другихъ и стремится имъ помочь.

/с. 55/ Среди наступившей за заключительными словами Митрополита благоговѣйной тишины, — раздался голосъ предсѣдателя, — голосъ, въ которомъ, какъ будто, прозвучала какая-то доселѣ ему не обычная мягкая нота: «вы все говорили о другихъ; трибуналу желательно знать, что же вы скажете о самомъ себѣ». Митрополитъ, который уже сѣлъ, вновь приподнялся и, съ нѣкоторымъ недоумѣніемъ посмотрѣлъ на предсѣдателя, тихо, но отчетливо сказалъ: «О себѣ. Что же я могу вамъ о себѣ еще сказать. Развѣ лишь одно ... Я не знаю, что вы мнѣ объявите въ вашемъ приговорѣ — жизнь или смерть, — но, что бы вы въ немъ не провозгласили, — я съ одинаковымъ благоговѣніемъ обращу свои очи горѣ, возложу на себя крестное знаменіе (при этомъ Митрополитъ широко перекрестился) и скажу: слава Тебѣ, Господи Боже, за все» ...

Таково было послѣднее слово Митрополита Веніамина.

Передать настроеніе, охватившее публику — невозможно. Иное легче пережить, чѣмъ описать.

Трибуналъ сдѣлалъ перерывъ.

Затѣмъ объясненія подсудимыхъ продолжались.

Профессоръ Ю. П. Новицкій былъ очень кратокъ. Онъ указалъ, что привлеченіе его къ дѣлу объясняется лишь тѣмъ, что онъ состоялъ предсѣдателемъ Правленія О-ва объединенія правосл. приходовъ. Въ приписываемыхъ же ему дѣяніяхъ, онъ совершенно неповиненъ. Но, если сов. власти нужна въ этомъ дѣлѣ жертва, онъ готовъ безъ ропота встрѣтить смерть, прося лишь о томъ, чтобы сов. власть этимъ и ограничилась и пощадила остальныхъ привлеченныхъ.

И. М. Ковшаровъ заявилъ, что онъ знаетъ, какая участь его ожидаетъ. Если онъ давалъ объясненія въ свою защиту, то только ради того, чтобы закрѣпить въ общественномъ сознаніи, что онъ умираетъ невиннымъ.

Сильное впечатлѣніе произвело послѣднее слово архимаидрита Сергія. Онъ нарисовалъ картину аскетической жизни монаха и указалъ на то, что, отрѣшившись отъ всѣхъ переживаній и треволненій внѣшняго міра, отдавши себя цѣликомъ религіозному созерцанію и молитвѣ, — онъ одной лишь слабой физической нитью привязанъ къ сей жизни. «Неужели же», сказалъ онъ: «трибуналъ думаетъ, что разрывъ и этой послѣдней нити можетъ быть для меня страшенъ. Дѣлайте свое дѣло. Я жалѣю васъ и молюсь о васъ».

Объясненія остальныхъ подсудимыхъ особаго интереса не представляли. Большинство заявило, что ничего прибавить къ рѣчамъ защиты не имѣетъ.

Предсѣдатель объявилъ, что приговоръ будетъ объявленъ завтра (въ среду 5-го іюля) вечеромъ.

/с. 56/ Ко времени объявленія приговора залъ былъ почти пустъ. Обыкновенной публики не пускали. Зато хоры были переполнены красноармейцами.

Въ 9 час. вечера трибуналъ вышелъ, и предсѣдатель огласилъ приговоръ.

Были присуждены къ разстрѣлянію десять лицъ: Митрополитъ Веніаминъ, архимандритъ Сергій, Ю. П. Новицкій, И. М. Ковшаровъ, епископъ Венедиктъ, Н. К. Чуковъ (настоятель Казанскаго собора и ректоръ богословскаго института), Л. К. Богоявленскій (настоятель Исаакіевскаго собора), М. П. Чельцовъ (протоіерей), Н. Ф. Огневъ (профессоръ военно-юридической академіи) и Н. А. Елачичъ (б. пом. статсъ-секр. государственнаго Совѣта). Остальные обвиняемые были приговорены къ тюремному заключенію на разные сроки, — съ «изоляціей» и безъ таковой. Значительная часть подсудимыхъ (главнымъ образомъ, изъ уличной толпы) была оправдана.

«Хоры» привѣтствовали приговоръ аплодисментами.

На подсудимыхъ, ихъ защитниковъ и сумѣвшихъ проникнуть въ залъ немногихъ лицъ изъ публики приговоръ особаго впечатлѣнія не произвелъ.

Многіе знали его содержаніе уже за много дней и были къ нему подготовлены.

Потянулись томительные дни. Кассаціонныя жалобы, поѣздки въ Москву, хлопоты, ходатайства передъ ВЦИК-омъ о помилованіи.

Предвѣстникомъ окончательнаго результата былъ омерзительный длинный пасквиль Красикова, появившійся въ московскихъ «Извѣстіяхъ», — въ которомъ этотъ быв. присяжный повѣренный наносилъ послѣдній ударъ въ спину беззащитнымъ и безпомощнымъ осужденнымъ, доказывая, что о помилованіи первыхъ четырехъ приговоренныхъ къ разстрѣлянію, не можетъ быть и рѣчи. Президіумъ ВЦИК-а такъ и постановилъ, замѣнивъ только послѣднимъ шести подсудимымъ разстрѣляніе — долгосрочнымъ тюремнымъ заключеніемъ (еп. Венедикту, Чукову, Богоявленскому, Чельцову, Огневу и Елачичу).

Въ понедѣльникъ, 14 августа 1922 г. лицамъ, явившимся въ домъ предварительнаго заключенія для обычной передачи пищи Митрополиту, отцу Сергію, Новицкому и Ковшарову, было объявлено, что эти заключенные «потребованы и уже отправлены въ Москву». Люди, знающіе большевицкій условный жаргонъ, поняли въ чемъ дѣло...

Въ ночь съ 12 на 13 августа Митрополитъ, о. Сергій, Новицкій и Ковшаровъ были увезены изъ тюрьмы и разстрѣляны въ нѣсколькихъ верстахъ отъ Петрограда.

/с. 57/ Имѣются нѣкоторыя свѣдѣнія (сообщенныя при обстановкѣ, гарантирующей ихъ достовѣрность) о послѣднихъ минутахъ разстрѣлянныхъ...

Новицкій плакалъ. Его угнетала мысль о томъ, что онъ оставляетъ круглой сиротой свою единственную 15-лѣтнюю дочь. Онъ просилъ передать ей на память прядь своихъ волосъ и серебряные часы.

О. Сергій громко молился: «прости имъ, Боже, — не вѣдаютъ бо, что творятъ».

Ковшаровъ издѣвался надъ палачами.

Митрополитъ шелъ на смерть спокойно, тихо шепча молитву и крестясь.

Такъ умерли эти люди.

Опасаясь возбужденія петроградскихъ рабочихъ массъ, вызваннаго приговоромъ, большевики не рѣшились объявить разстрѣлъ Митрополита въ Петроградѣ и распустили слухъ, что Митрополитъ увезенъ въ Москву. По другимъ даннымъ, православные мученики были отвезены на ст. Пороховые по Ириновской ж. д. и тамъ разстрѣляны.

Предварительно всѣ были обриты и одѣты въ лохмотья, чтобы нельзя было узнать, что разстрѣливаютъ духовенство.

Населеніе долго не хотѣло вѣрить смерти Митрополита. По этому поводу создавались разныя легенды. Утверждали, между прочимъ, что большевики гдѣ-то тайно заточили Митрополита. Возникновенію этихъ слуховъ способствовало, между прочимъ, отсутствіе, офиціальнаго сообщенія о томъ, что приговоръ «приведенъ въ исполненіе». Впрочемъ, въ этихъ легендахъ (говорятъ и понынѣ держащихся) есть нѣкая частица истины, какъ почти во всѣхъ народныхъ преданіяхъ: физически Митрополитъ Веніаминъ убитъ — въ этомъ, къ несчастью, нѣтъ сомнѣнія — но въ сердцѣ народномъ его свѣтлый образъ навсегда останется живымъ... 
 

Источникъ: Новые мученики Россійскіе. Первое собраніе матеріаловъ. Составилъ Протопресвитеръ М. Польскій. — Jordanville: Типографія преп. Іова Почаевскаго. Свято-Троицкій монастырь, 1949. — С. 25-57. 

Перенесение мощей Александра Невского: "водный путь" в имперском церемониале

М.А. Сморжевских-Смирнова

Труды по русской и славянской филологии. Литературоведение. VII (Новая серия): К 80-летию со дня рождения Зары Григорьевны Минц; К 85-летию со дня рождения Юрия Михайловича Лотмана. (38 - 59). Тарту: Tartu Ülikooli Kirjastus, 2009.

2009, ISSN: 1406-2623

Перенесение мощей св. Александра Невского из Владимира в Санкт-Петербург стало одним из важных этапов идеологического строительства начала 1720-х гг. Церемония перенесения была тщательно продумана, предусматривала личное участие монарха и отличалась особой торжественностью. По распоряжению Петра I все детали перенесения фиксировались в специальном документе: с самого начала пути сопровождающим процессию лицам предписывалось вести "обстоятельный юрнал" и обо всех подробностях шествия рапортовать в Синод[1]1. Специальное распоряжение о составлении этого «юрнала» было включено в постановление Синода о перенесении мощей: «а котораго месяца и числа оный путь восприят и проезд чинен будет, тому иметь обстоятельный юрнал, из котораго, выписывая присылать в Святейший Синод, от каждаго места, на всякой почте рапорт, дабы в Синоде о том было ведомо» [Постановления Синода: III, № 1065]..

Вместе с тем, "юрнал" являлся только хроникой перенесения, и многие элементы церемониала, разработанные лично Петром, в этом письменном свидетельстве никак прокомментированы не были. Почти не изученными остались они и в исследованиях, посвященных эпохе Петра I и истории Санкт-Петербурга: на основании "юрнала" авторы рассказывают историю перенесения, обращают внимание на отдельные детали церемониала и указывают, что перенесение мощей св. князя стало одним из центральных событий в жизни новой империи и столицы.

Настоящая статья — попытка интерпретировать церемонию перенесения как идеологическое единство.

29 мая 1723 г. Петр I, посещая в Санкт-Петербурге Александро-Невский монастырь, оставляет устное распоряжение о перенесении мощей св. князя из города Владимира в новую столицу [ПСЗРИ: VII, № 4241][2]2. Князь Александр Невский был погребен во Владимирском Рождественском монастыре, в церкви Рождества Пресвятой Богородицы 23 ноября 1263 г. С этого времени и до Московского Собора 1547 г. осуществлялось местное чествование князя как святого. После официальной канонизации в 1547 г., 23 ноября был установлен как день памяти святого князя Александра Невского во всей русской церкви [Макарий (Булгаков): 158–159].. Через несколько дней, согласно воле монарха, Сенатом был составлен письменный указ, в котором подробно разъяснялось, как следует достойно и "без всякого умедления" "то перенесение <...> действом производить" [Там же]. К концу месяца последовало и специальное постановление Синода — по сути, детальный план предстоящего перенесения. В основу этого плана была положена церемония перенесения мощей митрополита Филиппа из Соловецкого монастыря в Москву, имевшая место во времена царя Алексея Михайловича: "оные мощи из Владимирскаго Рождествена монастыря в Санкт-Питербурх, в Александроневский монастырь, перенести, по примеру учиненнаго в <...> 7160-м году из Соловецкаго монастыря в Москву святых Филиппа митрополита мощей перенесения <...>" [Постановления Синода: III, № 1065].

Отличительной чертой предстоящего церемониала должна была стать особая роскошь в оформлении раки: вместо простой лектики, на которой традиционно переносили раку с мощами, был построен дорого оформленный ковчег с балдахином из бархата и золота, а над крышкой ковчега была установлена княжеская шапка "малинового бархата, накрест обложенная золотым позументом и опушенная горностаем с серебряным вызолоченным крестом" [Рункевич: 215] Приготовления по убранству ковчега были закончены к 11 августа, и в тот же день началась церемония перенесения мощей. И хотя дополнительным постановлением Синода предписывалось "в пути иметь усердное поспешание" [Постановления Синода: III, № 1072], чтобы к 20-му или, в крайнем случае, к 25-му августа, принести мощи к Санкт-Петербургу, шествие растянулось до конца октября, когда, наконец, ковчег с мощами был доставлен в Шлиссельбург.

Требование "усердного поспешания", исполнения которого настойчиво добивался Синод, не было случайным: по замыслу Петра I, мощи св. Александра Невского, небесного покровителя новой столицы, должны были прибыть в Санкт-Петербург именно 30 августа, в памятный день заключения Ништадтского мира и торжества всей империи[3]3. Как было отмечено Е. А. Погосян, на 30 августа приходились еще несколько памятных и знаковых событий: учреждение ордена св. Андрея Первозванного в 1698 г., начало Северной войны «по новому стилю» и обретение в 1652 г. мощей св. Даниила Александровича — родоначальника династии московских князей и младшего сына Александра Невского [Погосян: 163].. О том, насколько значимым для императора было сближение этих событий в одной дате, свидетельствует и тот факт, что "запоздавшие" к назначенному дню мощи св. князя были оставлены в Благовещенской соборной церкви Шлиссельбурга до 30 августа следующего, 1724 года. Специальным же Указом Синода от 2 сентября 1724 г. (через несколько дней после состоявшегося перенесения) предписывалось отмечать день памяти св. Александра Невского не 23 ноября, а 30 августа [Там же: IV, № 1347].

По-видимому, еще в 1723 г. Петром был подготовлен отдельный церемониал, предполагавший личное участие императора в заключительном этапе перенесения. За время пребывания мощей св. князя в Шлиссельбурге в детали этого церемониала Петр внес ряд изменений, коснувшихся оформления раки и изображения святого. Так, указ от 15 июня 1724 г. предписывал святого князя Александра Невского "в монашеской персоне никому отнюдь не писать, <…> а писать тот образ во одеждах великокняжеских" [Там же: № 1318]. Прежний образ святого заменили новым, где князь Александр изображен был уже в княжеской одежде, без серебряного венца, оплечий и без образа Св. Троицы над головой. Тяжелый ковчег, который с места поднимали 92 человека, а нести могли не менее 150-ти человек, заменен в итоге на более легкую конструкцию (вместо ковчега сделана арматура, только по форме напоминающая ковчег, куда и установили раку); подновлен балдахин, а сама рака обита парчою, "взятою с дорогих риз Шлиссельбургской церкви" [Рункевич: 217–222].

Торжественная встреча святых мощей в Санкт-Петербурге проходила по "водному пути" 30 августа 1724 г. Согласно подготовленному церемониалу, ранним утром Невский флот в полном составе направился к Шлиссельбургу. В составе флотилии был и "дедушка русского флота" — ботик Петра. Сам император прибыл на галере к устью Ижоры, где, по преданию, была одержана победа Александра Невского над шведами. Здесь ковчег с мощами был перенесен на галеру Петра, и император встал у руля, повелев сановникам, сопровождавшим его, взяться за весла [Там же: 222]. Так на галере, управляемой лично Петром, "при пушечных салютах и колокольном звоне" святые мощи были доставлены в Александро-Невский монастырь, в новую церковь св. Александра Невского, освященную в этот же день [Там же].

"Комментарием" к церемонии перенесения стали произведения Гавриила Бужинского, который в 1723 г. написал проповедь на день памяти св. князя Александра, а в 1725 г. (уже после смерти Петра I) закончил составление службы, заказанной Петром в 1724 г.: "На Ништадский мир и перенесение мощей св. Александра Невского"[4]4. Оба этих сочинения уже являлись предметом отдельного исследования в статье Ю. К. Бегунова «Древнерусские традиции в произведениях первой четверти XVIII в. об Александре Невском». Здесь же был представлен анализ Синаксаря 1725 г., который включал новую редакцию жития святого, сведения о перенесении мощей и «краткую историю» Северной войны. Однако основное внимание исследователя сосредоточено на эволюции агиографического канона в сочинениях Бужинского по отношению к древнерусской традиции. Связь проповеди и службы с самим церемониалом перенесения в этой работе рассмотрена не была (см.: [Бегунов])..

Проповедь Бужинского 1723 г. "В день празднования св. Александра Невскаго и вместе с тем освящения в его монастыре церкви во имя Благовещения Пресвятой Девы Марии"[5]5. Церковь Благовещения, упоминаемая в названии проповеди, являлась нижним храмом той самой церкви, куда в 1724 г. была перенесена рака с мощами св. князя. являлась "программным" текстом, где была представлена концепция перенесения. В настоящей статье мы рассмотрим именно это сочинение.

Проповедь открывается эпиграфом, взятым из Евангелия от Иоанна: "кто любит Мя, слово Мое соблюдет, и Отец Мой возлюбит его, и к нему приидеве и обитель у него сотвориве" Слова <…> Спасителя, у святого Иоанна <…> в главе 14 написанные" [Гавриил: 512]. Отметим, что уже в этих словах звучит намек на особую сторону святости Александра: он не ушел от мира как монах (не был в обители при жизни), но служил миру как князь, и именно за это служение Господь прославил его как святого. Новоустроенная лавра — это та самая обитель, которую, по словам Евангелия, Господь "сотворяет" для Александра. Здесь важно, что обитель "приходит" к месту победы князя (а не захоронения), сюда же возвращается св. князь. Т.е. место победы становится сакральным центром, к которому приходят и обитель, и святой.

Далее, обращаясь к Священному писанию, проповедник рассуждает о самой величественной форме божественной любви, когда Бог обещает "жительствовати" в людях, "хранящих словеса Его", и о проявлении этой любви на конкретном человеке — Александре Невском. Великий князь, — разъясняет Бужинский, — сподобился стать "престолом Бога живого", потому что не только в душе имел "благодати знамение", но и показывал действие этой благодати, т.е. "Бога жительствующего" в своих делах [Там же: 515]. А поскольку Бог пребывает в трех ипостасях, — выстраивает Бужинский следующий тезис, — то и в действиях св. Александра Невского следует усматривать действия каждой из ипостасей Святой Троицы.

Тема Божественной Троицы является в проповеди ключевой, поскольку коррелирует с местом, куда переносят мощи св. князя: монастырь Живоначальной Троицы и Святого благоверного великого князя Александра Невского. К описанию Святой Троицы Бужинский подходит через аллегорические образы, хорошо известные по книгам Священного Писания и трудам отцов Церкви. Каждую аллегорию он обстоятельно комментирует.

Начинает Бужинский с рассуждения о воде, которая "из источника происходя, реку составляет и потом <…> в море оканчивается" [Гавриил: 518]. Слушателям он разъясняет, что источник в этом иносказании — Отец, река — Сын, море — Дух Святой, — т.е. три ипостаси Бога. В таком ряду подобий и дела Александра Невского, его правление, жизнь и блаженная кончина — "явственнейший <…> образ Троицы" [Там же]. Дальнейший текст проповеди должен показать, как действия и ипостаси Святой Троицы отражаются в действиях св. князя Александра.

О первой ипостаси Гавриил Бужинский говорит следующее: как и Бог-Отец, Александр Невский устраивает промысел о людях. Князь не только сохранял "врученную себе паству" и защищал "богоданное российское достояние", но и "о малейшей целости и благосостоянии промышлял" [Там же: 519]. Раскрывая этот тезис на конкретных примерах, Бужинский делает краткий исторический экскурс во времена князя: междоусобные конфликты, разорения со стороны Орды, вторжение шведов на невские берега. Для нас показательно, что в этой исторической зарисовке проповедник обращается к хорошо известным риторическим конструкциям, актуальным для идеологического дискурса 1709–1721 гг. (гравюры, декорации к празднествам и фейерверкам, "военные" проповеди). Так, о вторжении шведов Бужинский пишет как о пробуждении "свейского Льва" ("воставаше в лютости своей обыкновенный Лев Свейский" [Гавриил: 519]); о войне как о "тяжкой буре" на водах; о России как о корабле; об Александре Невском как о кормчем, который "не в тишине, но во всеконечном обуревании к желаемому возмогл привести корабль пристанищу" [Там же]. В однозначной исторической перспективе (она обращена к событиям Северной войны) Бужинский описывает ситуацию, в которой оказался Александр Невский накануне сражения со шведами: имея "воинства скудость", князь не сомневается в Промысле Бога, "научающего руце на ополчение и персти на брань"; "таковою надеждою вооруженный", он собирает воинство и одерживает "преславную победу" [Там же: 520].

В заключение Бужинский рассказывает небольшую историю из жизни античного философа Аристиппа. Философ плывет на корабле, который попадает в бурю, разбивается, а оставшиеся в живых отправляются на поиски людей. Они не знают, в какой стране оказались, и кто в этих землях обитает. Вдруг Аристипп замечает на песке некие геометрические фигуры и, понимая, что следы оставлены не варварами или скифами, с радостью восклицает: "не отчаивайтесь!<…> ибо и здесь следы людей вижу!" [Там же]. Эта аллегория нужна Бужинскому для простого вывода: Александр Невский "в мрачные и скорбные времена" начертил на Невских берегах "фигуру преславныя победы". "Фигура победы" и есть тот самый след и, вместе с тем, Промышление, которое князь оставил для других, шествующих за ним "преславных победителей" [Там же]. В контексте сюжета "фигура победы" Александра показывает также, что на невских берегах живут не варвары и не скифы: это не просто первопобеда над шведами, это — первый шаг к цивилизации.

Отметим, что неотъемлемая черта проповеди петровской эпохи — обращение к событиям современности посредством иносказаний, аллегорий, библейских цитат. Однако риторика проповеди Бужинского интересна для нас не только аллюзиями на современность, но и обыгрыванием в тексте одной и той же "водной" символики. Как представляется, сюжет каждой из приводимых автором аллегорий являлся также топографической реалией. Так, в аллегорическом описании св. Троицы как источника, реки и моря слушатель мог "прозревать" конкретную топографию Невских берегов: Шлиссельбург, стоящий в самом истоке Невы из Ладожского озера — источник, Нева — река, Балтика — "море, восприемлющее реку". Т.е. путь мощей Александра по воде заключал в себе символику воплощения самой Троицы в делах святого, и ритуал становился овеществленной аллегорией.

В следующей части проповеди Бужинский рассуждает о второй ипостаси Троицы. Как Бог-Сын, князь Александр проявляет любовь к вверенным ему людям через самопожертвование. Князь, поясняет Бужинский, "восхоте един за всех послужити <…>, нежели Россию в злоключении видети", и потому отправляется в Орду [Гавриил: 521]. Отдельно автор отмечает, что князь пошел там, где "многих следы прежде его были", но мало следов, возвращающихся обратно [Там же]. Здесь же проповедник перечисляет князей, не вернувшихся из Орды, и, обращаясь к Евангельскому тексту, дает оценку подвига князя Александра: в его поступке высочайшая добродетель любви, "еяже больше не бывает, да аще кто положит душу свою за други своя" [Там же].

Очевидно, что и в этом историческом фрагменте содержался намек на события Северной войны: и до Петра русскими правителями предпринимались попытки закрепиться на Ижорских берегах, но только Петр сумел пойти по следам своего славного предшественника и вернуться с полной победой. Напоминание о хождении Александра в Орду в проповеди Бужинского имело также актуальный для современников контекст — Персидский поход Петра, завершение которого пришлось на сентябрь 1723 г. Деяния Александра Невского и Петра схожим образом пересекались и здесь: если князь Александр отправлялся в Орду, желая предотвратить разорение русских земель татарами, то Петр I в 1722–1723 гг., закрепляя позиции России на южном направлении, осуществил поход, результатом которого стали: обеспечение безопасности юговосточных границ России, завоевание прикаспийских провинций Персии и союзный договор с Персией против Порты.

Примечательно завершение этого эпизода, опять же сводимого к водной тематике. Бужинский обращается к ветхозаветному ряду для описания победы князя: "отыди, аки на смерть и оттуду <из Орды. — М. С.>, аки голубица Ноева, принесе в Российский корабль, потопом скифским едва не погружаемый, сучец маслины благонадежия, целости и заступления; <…> возвратися в крепости с почестию и дарами великими" [Гавриил: 521]. Аллюзии на ботик Петра, который в официальной идеологии устойчиво сопоставляется с Ноевым ковчегом, здесь очевидны[6]6. Подробно об этом: [Погосян: 104–110]. . Таким образом, в церемонии перенесения ковчег появляется дважды: это и ботик Петра, и ковчег со святыней (мощами князя), но князь Александр в данной аллегории выступает не как кормчий, а как вестник "благонадежия".

В заключительном фрагменте проповеди речь идет о третьей ипостаси. Бужинский, цитируя многочисленные места из Священного Писания, пишет о проявления Св. Духа. Здесь он упоминает голубя над Иорданом — это Александр над Невой. И далее пишет подробно о воплощении третьей ипостаси в огне и ветре, обращаясь также к традиционной форме изображения Святого Духа[7]7. Говоря о проявлении Св. Духа через огонь и ветер, Гавриил Бужинский не забывает и другой евангельский образ — голубя. Однако когда Дух Святой «изволяет пребывать в человецех», он, как замечает автор, уподобляется ветру и огню [Гавриил: 522].. Однако даже эти формы Божества, никак не связанные по своей природе с водной стихией, Гавриил Бужинский в конечном итоге соотносит именно с водой: Дух Святой подобен ветру, приносящему облака с дождем на высушенную землю (высушенная земля здесь — аналог греховности), дождь проливается на землю, оживляет ее и "раждает всякое изобилие" [Бужинский: 523]. Так и князь Александр "дыханием ветра божественного напоен, мног плод отечеству своему принесе" [Там же: 525]. Т.е. князь уподоблен здесь облакам со спасительным дождем — водной стихии небес. Огонь же "очистительного духа" проявляется в том, что просвящает и озаряет князя [Там же]. Но Бог, завершает свое рассуждение Бужинский, не только "живет в душевной обители чрез все житие" своих угодников, Он "Свое божественное действие явственно образует" [Бужинский: 525]. Поэтому на Невских берегах, где князь впервые начертил знаки российских побед, появилась святая обитель, как из чертежа здание. Проповедник говорит здесь о Лавре, но в контексте рассуждений о фигурах победы, обитель Святой Троицы — это и новая столица, воздвигнутая на Невских берегах Петром, "сродником" св. князя и, как подчеркивает проповедник, "истинным его подражателем" [Там же].

Тема Петербурга — града Божьего, который веселят "речные устремления", достигнет своей кульминации в Службе на перенесение мощей св. Александра Невского. Настоящая проповедь оказывается важным этапом в создании этой концепции и расставляет акценты в готовящемся церемониале: Бог предначертал создать Свою обитель (Лавру и новую столицу) именно на этих берегах.

Бужинский — и так, видимо, хотел Петр — не сводит историю Александра к борьбе со Швецией, а перенесение мощей (т.е. возвращение прославленного Богом князя на место первой победы над шведами) к Ништадтскому миру. В аллегориях, исторических зарисовках и живых образах перед слушателем проповеди возникает целый ряд дополнительных значений церемониала: великокняжеская — императорская власть, цивилизация и деяние как знак воплощения Троицы.

Весьма показательно для нас, что метафора воды меняется на протяжении текста. Так, в самом начале проповеди появляются: "море непреплаваемых бедствий" и бурные воды, которые в итоге промыслительно преодолеваются; затем слушатель узнает о море — вместилище трех божественных ипостасей, а в заключение Бужинский пишет о тайне Святой Троицы как о море, в которое нельзя отправляться на скудельной (глиняной) ладье. Корабли могут быть разные, и скудельная ладья заведомо обречена [Гавриил: 513, 516]. Тайну Святой Троицы невозможно постичь умом, но только одной искренней верой.

Именно "водная" символика и тема "скудельной ладьи" в проповеди освещают, на наш взгляд, еще одну важную сторону перенесения мощей св. Александра Невского. Как мы помним, специальным постановлением Синода святые мощи предписывалось перенести по примеру перенесения мощей митрополита Филиппа. Вопрос о том, почему для перенесения был выбран именно этот образец, никем из исследователей специально не рассматривался. Ответ здесь, казалось бы, очевиден: Санкт-Петербург приносит мощи "своего" святого, как некогда Москва возвращала мощи своего, Московского митрополита. Именно такое объяснение Синодальному постановлению от 30 июня 1723 г. дал С. Г. Рункевич — автор одного из самых авторитетных трудов по истории Александро-Невской Лавры.

Как нам представляется, в выборе "образца" перенесения было не все так однозначно. Во-первых, существовало календарное совпадение, объединявшее обоих святых и самого Петра с ними — 30 мая (а совпадению дат Петр придавал исключительное значение). На этот день приходились дни рождения князя Александра и государя Петра I, а также день памяти митрополита Филиппа, который ежегодно отмечался в Соловецком монастыре с момента первого перенесения мощей святителя (1646 г.) из-под паперти Зосимо-Савватиевской церкви в Преображенский собор [Сапожникова: 198][8]8. К этому дню были приурочены также службы и похвальные слова митрополиту Филиппу, написанные в Соловецком монастыре во время пребывания в нем мощей святителя [Сапожникова: 198]. .

Во-вторых, начиная с XIII века в исторических и агиографических источниках об Александре Невском имя Филипп упоминается в связи с датой смерти князя. Так, в Новгородской летописи старшего извода сообщалось, что князь, заболев, принял постриг 14 ноября, на память св. апостола Филиппа, и в тот же день умер [Новгородская летопись: 83–84]. О том, что именно в день памяти св. апостола Филиппа преставился князь Александр, свидетельствуют и различные редакции его жития.

И, наконец, выбор "образца" мог быть продиктован самой историей перенесения мощей митрополита Филиппа, которая, как нам представляется, была важна для Петра-императора.

Обратимся к событиям середины XVII в. Перенесение мощей митрополита Филиппа из Соловков в Москву состоялось в 1652 г. По решению царя Алексея Михайловича и освященного собора за мощами Московского святителя, пострадавшего от рук Иоанна Грозного, отправилось посольство во главе с митрополитом Никоном. На него была возложена особая миссия: зачитать перед мощами невинно убиенного святителя покаянное письмо Алексея Михайловича, написанное по примеру покаянного письма императора Феодосия II к мощам Иоанна Златоуста [Сапожникова: 205]. В письме, обращаясь к св. Филиппу как к живому, молодой государь не только испрашивал прощение за грехи "прадеда", но и "преклонял" "честь своего царствия" и свою власть "к богопрославленному величию" святого [Герасим Фирсов: 49]. Так Алексей Михайлович просил митрополита Филиппа "приити" с миром в Москву.

Посольство за мощами, представлявшее собой огромную свиту духовных и светских лиц, отправилось из Москвы в марте. У Архангельска в середине мая посольство попало в сильнейшую бурю, которая разметала все суда. О подробностях этого трагического происшествия, в котором не только разбились лодки, затонула царская казна в размемере 1000 рублей (для милостыни монастырским "братиям"), но и погибли 69 человек, сообщал сам Никон в путевой переписке с царем Алексеем Михайловичем. Трагедия, случившаяся в Белом море, Никона настолько потрясла, что даже гонца с письмом к царю он отправил не сразу, а лишь через три недели, оправдываясь тем, что "едва от морского страху и трепета в себе пришли" [ПРГ: I, 324].

На обратном пути он решает навестить остров Кий, с которым была связана история еще одной бури на Белом море. В 1639 г. маленький "корабелец", на котором плыл Никон, тогда еще иеромонах Анзерского скита, буря прибила к этому небольшому пустынному острову. Благодаря Бога за спасение, Никон установил тогда деревянный крест. Спустя 13 лет, возвращаясь с мощами Филиппа в Москву, Никон желает вновь посетить место своего спасения и находит свой крест неповрежденным[9]9. Оказавшись на острове с мощами Филиппа, Никон узнал, что многие попавшие в бурю, увидев Кийский крест, уповали на помощь Господа и спасались от верной смерти. Будущий патриарх дал тогда обет построить на этом месте монастырь. В 1656 г., при помощи царя Алексея Михайловича, Никон основал на каменном острове монастырь во имя Святого Животворящего креста и святителя Московского Филиппа [Лаврентий Далматов: 1–22]..

После посещения острова Кий посольство продолжает путь к Москве, однако уже по новому плану, составленному Никоном. Первоначальный план предполагал, что от Соловков до Вологды мощи будут везти "водным путем", а из Вологды до Москвы — "сухим". Никон еще на пути в Соловки вносит в этот план изменения, убеждая царя в том, что весь путь мощей Филиппа до Москвы должен проходить по воде. Он боится повредить святыню на бездорожье, поэтому составляет детальный план водного пути, "чтобы к Московскому государству приехать водою ближе Вологды" [Севастьянова: 316]. План был утвержден царским указом, и мощи митрополита Филиппа, не считая Белого моря, везли из Соловков по семи рекам (Онега, Свидь, река "из Вожа озера", Шексна, Волга, Дубна и Яхрома) и трем озерам (Лачь озеро, "Воже озеро", Бело озеро). Водный путь мощей по подсчетам самого Никона составил 830 верст, а "сухой путь" — всего 90 [Севастьянова 2003: 317].

Исследователи отмечают, что перенесение мощей митрополита Филиппа было изначально спроецированно на хорошо известный житийный сюжет V века, когда Константинополь по воде из Комани возвращал мощи Иоанна Златоуста[10]10. Подробно об этом: [Сапожникова: 196].. Общие моменты в биографиях святителей (оба были непокорны жестокой воле монархов, гонимы и убиты за веру и паству) позволяли уже современникам сопоставлять "непокорного" митрополита Филиппа с Иоанном Златоустом. В середине XVII в. воспроизведение этого византийского сценария обретало особую актуальность в намечающемся споре церкви с государством. Никон с самого начала своего патриаршего пути "примерял" на себя образ митрополита Филиппа — "второго Златоуста" — в своем поведении с царем Алексеем Михайловичем [Сапожникова: 209]. Даже поставление в патриархи (через месяц после перенесения мощей московского святителя) он назначил на 25 июля — день, когда на митрополию был возведен Филипп [Там же: 210–211]. Как отметила О. С. Сапожникова, согласно официальной хронике 1652 г. именно перенесение мощей Филиппа стало той особой заслугой Никона, за которую он был произведен в патриархи "без жребия" ("Никона же митрополита новгородского того ради <перенесения>. Государь изволил на патриаршество без жребия") [Там же: 210]. Т.е. Никон отправляется за мощами не только потому, что помогает царю Алексею (и покаяться по примеру византийского императора, и с особыми почестями перенести мощи святителя), но и для того, чтобы стать патриархом и "преклонить", согласно покаянному письму государя, царскую власть. Водный путь мощей Филиппа обретает в данном контексте прямое идеологическое значение.

Если подробно проследить "шествие" с мощами Александра Невского, то оказывается, что "водный путь" присутствует не только в заключительной части церемонии (от Шлиссельбурга до Невского монастыря), но уже в первой части пути, от Владимира. Из рапортов для "юрнала" следует, что мощи святого князя из Владимира переправляют по реке Колокше, затем после торжественной встречи мощей в Москве, Клину и Твери ковчег переправляют через Волгу, а после остановок в Торжке, Вышнем Волочке и Бронницах начинается водный путь по озеру Ильмень (до Новгорода), затем по реке Волхов к Старой и Новой Ладоге, откуда мощи несут в Шлиссельбург "сухим путем" [Рункевич: 203–220]. Если "водный путь" до Шлиссельбурга мог быть обусловлен практическими соображениями, то кульминационный его этап, когда сам Петр перенес ковчег на галеру и встал у ее руля, был связан с задачами идеологическими.

Этот "водный путь" стали сразу же обсуждать современники. Так, Бассевич в своих воспоминаниях отмечал: "Из Петербурга до нового монастыря <...> останки святого плыли по той самой реке, над которой когда-то развевалось знамя, водруженное на его предводительской ладье" [Бассевич: 423]. Т.е. в глазах современников мощи возвращались тем же путем, по которому Александр уже плыл. Таким же путем, — который святые проделали при жизни, — возвращались мощи св. Иоанна Златоуста в Константинополь и св. митрополита Филиппа в Москву. Но если в первых двух случаях мощи везли патриархи (Константинопольский — Златоуста, и будущий Московский патриарх — Филиппа), то в случае с Александром Невским — сам монарх. И здесь, на наш взгляд, образец перенесения мощей св. Филиппа был важен как историческое напоминание о попытках патриарха играть роль "кормчего", т.е. правителя. В новой империи этим попыткам противопоставлялась абсолютная власть императора, которому и воды покорны, и мощи даются[11]11. Весьма показательна в этой связи легенда, записанная в Анзерском ските во Вкладной книге 1710 г. (год основания Александро-Невского монастыря): «Никон, митрополит Великого Новаграда и Лук, и аще много покушаяся с болярином и всем собором взяти и отнюдь не возмогша ниже с места своего сдвинути чудотворного гроба» [РНБ]. Только после усердных молитв учителя Никона, преподобного Елеазара, «ко Господу» и святителю Филиппу, рака сдвинулась с места и «в царствующий град шествие сотвори» [Там же]..

Существует множество свидетельств того, что Никон был очень важной фигурой для Петра[12]12. См. об этом: [Погосян: 2005].. История же "морских страстей" Никона, видимо, не просто была известна Петру, но и интересовала его. Так, в личной библиотеке Петра находилось прошение патриарха Никона, поданное царю Алексею Михайловичу в 1656 г., об устройстве Кийского Крестного монастыря с подробным изложением истории Кийского креста [Библиотека Петра I: № 598][13]13. Примечательно также, что в самый разгар Северной войны, в 1708–1710 гг. в Кресто-Воздвиженском Кийском соборе строятся два придела на месте старых надвратных храмов, построенных еще при патриархе Никоне: юго-западный придел Архистратига Михаила (освящен в 1708 г.) и северо-западный — Святителя Филиппа (освящен в 1710 г.) [Крестный монастырь: 20]. . История с бурей на пути в Соловки могла быть интересна Петру в связи с его собственным паломничеством к Соловецким святыням в 1694 г.

Свой путь он начинает со знаковой даты — 30 мая на яхте "Святой Петр". На пути в Соловки царя сопровождает Холмогорский архиепископ Афанасий, с которым у Петра еще во время первого пребывания в Архангельске складываются очень теплые отношения. Архиепископ вел подробную хронику царского путешествия.

Петр на пути к Соловкам все время сталкивается с препятствиями. Так, на второй день пути яхта Петра останавливается из-за отсутствия ветра и почти сутки стоит на якоре. В этот же день внезапно умирает доктор Захарий фан-дер Гульст [Богословский: 171]. Петр просит Лефорта позаботиться о похоронах, а сам остается на яхте и 1 июня продолжает свой путь. Но из-за бури, как повествует хроника Афанасия, "суда государевы носились нужно волнами" и "все <...> утверждение на судах начало сокрушаться" [О высочайших пришествиях: 41– 42]. Положение было настолько серьезным, что архиепископ Афанасий исповедовал и причастил государя, отслужил молебен, а все, кто был на яхте, "мольбу ко Господу Богу приносили" [Там же]. Благодаря искусству лоцмана, крестьянина из угодий Соловецкого монастыря, яхта миновала опасный участок пути и 2 июня пристала к берегу у Пертоминского монастыря. Поскольку буря не унималась, Петр задержался в обители на несколько дней. В продолжение этого времени он участвует в богослужениях: поет с певчими и читает послания апостолов [Там же: 43–47]. В память же спасения государь своими руками вырезает деревянный крест, несет его на плечах и устанавливает на месте, где яхта после бури пристала к берегу. На кресте Петр вырезает надпись: "Этот крест сделал капитан Петр в лето Христово 1694" [О высочайших пришествиях: 43–47][14]14. Петр часто прибегал к подобного рода «опрощениям» («шкипер», «капитан»), указывая тем самым на определенную ступень своих знаний и умений в «иерархии» корабельного дела. В интересующем нас контексте «капитан» наделяется дополнительным смыслом: Петр — «кормщик» и, в противоположность просто царю, он — Ной и император.. 6 июня яхта Петра выходит, наконец, в море и 7-го пристает к берегу Соловков. Петр остается в обители три дня, щедро одаривает братию и велит установить большой деревянный крест на берегу, в отдельной часовне [Там же: 50]. Вероятно, в Пертоминском и Соловецком монастырях Петр беседует с братией и архиеп. Афанасием о Кийском кресте и бурях Никона в Белом море.

В контексте историй с бурями в перенесении "по воде" был заключен еще один смысл. Его, как нам представляется, разъясняет проповедь Феофана Прокоповича, написанная в 1718 г. на день памяти св. Александра Невского.

Вся проповедь есть рассуждение о том, что каждый христианин должен исполнять свое дело. Любое призвание человека на земле, — пишет Феофан, — "кому служить, кому господствовать, кому воевать, кому священствовать <…>", — определено Богом и есть служение ближнему. Поэтому каждое дело следует исполнять достойно, не совершая чего-либо "противного званию" [Прокопович: 95]. Именно в этом, по Прокоповичу, заключается путь ко спасению. Но призвание надо "испытывать": "Бог судия есть: сего смиряет и сего возносит" [Там же: 98]. Чин, прошедший "испытание", это — "правильно приемлемый" чин, который "от самого Бога подается" [Там же]. Св. князь Александр проходит такое испытание в войне и достойно исполняет свой княжеский долг. Он и его "живое зерцало" Петр I — примеры "спасительного пути". В описании испытания Феофан не скупится на яркие аллегории, в которых Россия уподоблена "отчаянному кораблю", политическая ситуация — "ветрам жестоким" и "волнению" на море, князь Александр (Петр) — "кормчему", который не спит, но в бурю сохраняет корабль целым [Прокопович: 100].

Другой путь, о котором пишет проповедник, — путь противления воле Божьей, т.е. исполнение дела не "по званию". Обличению этого погибельного пути, с привлечением многочисленных примеров из Священной истории, автор посвящает большую часть проповеди. "Лучше бы тебе не ведати имени твоего, нежели дела твоего!" — заключает он [Там же: 102].

Для нас важно, что, говоря о достойном исполнении долга, Феофан подробно рассуждает об обязанностях священства: "Пастырь ли духовный еси, смотри, чесого требует от тебе пастырей начальник Христос: испражняй суеверие, отметай бабия басни, корми словом божиим овцы, врученныя и оберегай от волков, кожами овчими одеянных <...> Всяк рассуждай, чесого звание твое требует от тебе <...>" [Там же: 98]. Феофан обращается к одной из самых актуальных тем конца 1710-х – начала 1720-х гг. — о месте священства в иерархии государственной власти.

Напомним, что 1718 г. — это время напряженной работы Прокоповича над "Духовным регламентом", аргументированным сводом правил, полностью упразднявшим институт патриаршества[15]15. «Духовный регламент» был написан к 1721 г., но указ Петра о написании проекта для Духовной Коллегии был составлен еще в октябре 1718 г.. Идеи "Духовного регламента" находят отражение в слове, произнесенном в день памяти св. Александра Невского. Теме исполнения долга и звания в "Регламенте", как и в проповеди, отводится исключительная роль. На первых страницах читаем: "<...> всегда памятствуя страшное слово Его <Бога. — М. С.>, проклят всяк, творяй дело Божие с небрежением" [Духовный регламент: 7]. Прокопович настолько озабочен "изъяснением" темы долга, что даже бороться с невежеством он предлагает изданием и повсеместным чтением трех "книжиц": первая "о главнейших спасительных догматах веры нашея", вторая — "о всякаго чина должностях", третья — "собственно о должностях всякаго чина" [Там же: 24]. В контексте церковной реформы и непрекращающихся споров о ней история Никона и Алексея Михайловича была вновь актуальна. Слова самого Петра, сказанные П. Толстому в связи с побегом царевича Алексея, — прямое тому подтверждение: "Когда б не монахиня, не монах и не Кикин, Алексей не дерзнул бы на такое неслыханное зло. Ой бородачи!Многому злу корень <…>, — отец мой имел дело с одним бородачем, а я с тысячами" (цит. по: [Соловьев: 175]). Напоминания о Никоне содержатся и в "Регламенте". Так, Прокопович вспоминает случаи из истории, когда возгордившиеся патриархи чуть не стали причиной гибели царств: "не воспомянутся и у нас бывшие замахи" [Духовный регламент: 15].

Но очевидно, не только концепция новой реформы заставила Прокоповича обратиться к теме священства в слове об Александре Невском. Существовало еще нечто, объединяющее Александра, Никона и Петра, что Прокопович еще в 1718 г., а за ним и другие идеологи (уже в середине 1720-х гг., после Ништадтского мира) пытаются трактовать. Это, как представляется нам, календарный контекст. 30 мая оказывается днем, через который с Петром и Александром связан также Никон (не случайно он отправляется за мощами весной: он хочет успеть в Соловки к определенному времени, скорее всего, именно к 30 мая, дню памяти святителя). Да и путь после бури он продолжает накануне — 29 числа (в Соловки прибывает 3-го июня). В рамках идей Прокоповича и Петра трагедия Никона на море стала тем самым испытанием, которое будущий патриарх не проходит, когда определяет свой путь служения людям. Трагедия являлась также "знаком", который не был распознан, и совершилась роковая ошибка в выборе "без жребия" патриарха.

Молодой Петр ищет испытания, поэтому едет к Филиппу именно 30 мая. Петр спасен (т.е. дан знак: государь на верном пути), но это не значит, что он полностью прошел испытание. Испытание Петра превращается в пророчество: его ждет война, языком проповедников — тоже "буря на волнах". Видимо, в 1718 г. Феофан еще точно не знает, как связать эти важные даты и события. После Ништадтского мира все проясняется, и план перенесения мощей св. Александра Невского, как и тексты Гавриила Бужинского (проповедь и служба на перенесение мощей) становятся логическим завершением концепции Феофана: Северная война (продолжение войны Александра) была испытанием Петра; предназначением (основание новой столицы по следам благоверного князя), сохранением и победой истинной веры и, наконец, утверждением царства над священством.

Перенесение мощей св. Александра Невского блестяще демонстрировало эти стороны имперской концепции, а усилиями выдающихся идеологов через "водный путь" оказывались в едином символическом ряду князь Александр и святитель Филипп. Очевидно, что святитель Филипп здесь — самая непростая фигура: он пострадал невинно, но пытался "управлять" царем, как и Никон. По всей видимости, Филипп остается для Петра мерилом отношений духовной и светской власти, таким же, каким стал Иоанн Златоуст для императора Феодосия.

В церемонии перенесения мощей св. Александра Невского, помимо исторического, календарного и идеологического пластов, могли быть и другие, актуальные для Петра. В частности, семейная история кн. Александра Невского и его старшего сына, удивительным образом пересекавшаяся с личной драмой самого Петра в деле царевича Алексея. Наряду с темой служения людям и Никоновским сюжетом, семейная тема интересует Прокоповича не меньше в слове 1718 г. об Александре Невском, как и Гавриила Бужинского в службе на Ништадтский мир. Наряду с никоновской темой она заслуживает отдельного большого исследования, которому мы надеемся посвятить отдельную статью.

 

Литература:

Августин Никитин: Августин (Никитин), архим. Православный Петербург в записках иностранцев. СПб., 1995.

Бассевич: Бассевич Г.-Ф. фон. Записки, служащие к пояснению некоторых событий из времени царствования Петра Великого // Юность державы. М., 2000.

Бегунов: Бегунов Ю. К. Древнерусские традиции в произведениях первой четверти XVIII в. об Александре Невском // ТОДРЛ. Л., 1971. Т. 26. С. 72–84.

Богословский: Богословский М. М. Петр Великий: Материалы для биографии. М., 2005. Т. I.

Гавриил: Гавриил (Бужинский) Festivitate S. Alexandri Nevensis, simulque in ejus Monasterio consecratione ecclesiae Annuntiationis B. V. M. (В день празднования св. Александра Невскаго и вместе с тем освящения в его монастыре церкви во имя Благовещения Пресвятой Девы Марии) // Проповеди Гавриила Бужинского (1717–1727 гг.). Юрьев, 1901. С. 512–527.

Герасим Фирсов: Слово Герасима Фирсова на перенесение мощей митрополита Филиппа // Никольский Н. И. Сочинения соловецкого инока Герасима Фирсова по неизданным текстам. Пг., 1916. (ПДПИ. Т. 188).

Духовный регламент: Духовный регламент всепресветлейшаго, державнейшаго государя Петра Перваго, императора и самодержца всероссийскаго. М., 1897.

Крестный монастырь: Крестный монастырь, основанный Патриархом Никоном в Онежском уезде Архангельской губернии. СПб., 1894.

Лаврентий Далматов: Лаврентий (Далматов), архим. Краткое известие о Крестном Онежском Архангельской епархии монастыре. М., 1805.

Макарий Булгаков: Макарий (Булгаков), митр. История Русской Церкви. М., 1995. Кн. 3. С. 158–159.

Новгородская летопись: Новгородская Первая летопись старшего и младшего изводов / Под ред. А. Н. Насонова. М.; Л., 1950.

О высочайших пришествиях: О высочайших пришествиях великого государя царя и великого князя Петра Алексеевича из царствующего града Москвы на Двину к Архангельскому городу и т.д. М., 1783. С. 11–17.

Погосян: Погосян Е. Петр I — архитектор российской истории. СПб., 2001.

Погосян 2005: Погосян Е. Князь Владимир в русской официальной культуре начала правления Елизаветы Петровны // Труды по русской и славянской филологии. Литературоведение. V. Тарту, 2005. C. 11–36.

Постановления Синода: Полное собрание постановлений и распоряжений по ведомству православного вероисповедания Российской империи. СПб., 1876. Т. III, IV.

ПРГ: Письма русских государей и других особ царского семейства. М., 1861. Вып. 1.

Прокопович: Феофан (Прокопович). Слово в день святаго благовернаго князя Александра Невскаго, проповеданное Феофаном, епископом Псковским, в монастыре Александроневском при СанктПитербурхе 1718 году // Феофан Прокопович. Сочинения. М.; Л., 1961. С. 94–103.

ПСЗРИ: Полное собрание законов Российской империи. Серия I. СПб., 1830. Т. VII.

РНБ: РНБ. Соловецкое Анзерское собр. № 2/1370. Л. 61–61 об.

Рункевич: Рункевич С. Г. Александро-Невская лавра. 1713–1913. СПб., 1997. (Сокращенное воспроизведение изд. 1913 г.).

Сапожникова: Сапожникова О. С. Иоанн Златоуст и митрополит Филипп (к вопросу об образах, прообразах и моделях) // Книжные центры Древней Руси. Книжники и рукописи Соловецкого монастыря. СПб., 2003. С. 183–212.

Севастьянова 2003: Севастьянова В. К. Переписка Новгородского митрополита Никона с царем во время путешествия в Соловецкий монастырь за мощами митрополита Филиппа (март–июль 1652 г.) // Книжные центры Древней Руси. Книжники и рукописи Соловецкого монастыря. СПб., 2003. С. 299–329.

Севастьянова 2005: Севастьянова С. К. Грамота патриарха Никона о Крестном монастыре // Ставрографический сб. Кн. 3: Крест как личная святыня. М., 2005. С. 336–403.

Соловьев: Соловьев С. М. Сочинения: История России с древнейших времен. М., 1993. Кн. 9. Т. 17. Гл. 2.

Сказаніе преп. Нестора о житіи и убіеніи благовѣрныхъ князей Бориса и Глѣба.
 

Сказаніе это уже давно извѣстно ученымъ изслѣдователямъ нашей древней духовной письменности. Оно признано произведеніемъ, и притомъ самымъ первымъ, по времени, преподобнаго Нестора [1]. Въ старинныхъ рукописяхъ оно встрѣчается въ сборникахъ разныхъ сочиненій и житій святыхъ, также въ мѣсячныхъ и четьи-минеяхъ, подъ 2-мъ числомъ мѣсяца мая, когда празднуется открытіе мощей св. мучениковъ, и подъ 24-мъ числомъ мѣсяца іюля, когда воспоминается мученическая кончина св. Бориса [2], подъ такимъ заглавіемъ: «Чтеніе о житіи и о погубленіи блаженную страстотръпицу Бориса и Глѣба». Въ бóльшей части списковъ это чтеніе оканчивается разсказомъ о погребеніи св. Глѣба въ Вышгородѣ, подлѣ св. Бориса; но о составителѣ его въ нихъ вовсе не упоминается. Въ нѣкоторыхъ же спискахъ послѣ разсказа о погребеніи св. Глѣба слѣдуетъ еще такое прибавленіе: «се же азъ списахъ грѣшный о житіи и о погубленіи блаженную страстотръпицу Бориса и Глѣба. но аще Богу велящу то, и чюдесъ его мало нѣчто исповѣмы…» и проч.; и въ слѣдъ за этимъ прибавленіемъ помѣщается отдѣльное сказаніе объ открытіи мощей и чудесахъ св. мучениковъ, въ заключеніи котораго имя списателя обоихъ сказаній выставляется въ слѣдующихъ словахъ: «се же азъ Нестеръ грѣшный о житіи и о погубленіи и о чюдесѣхъ святою и блаженною страстотрьпцю сею опаснѣ вѣдущихъ и списавъ я другая самъ свѣды отъ многихъ мало въписахъ, да почитающе славятъ Бога…» [3]. Такимъ образомъ упомянутое сказаніе представляется однимъ изъ двухъ отдѣльныхъ сочиненій Нестора о св. мученикахъ, изъ которыхъ въ одномъ разсказывается о житіи и убіеніи св. Бориса и Глѣба, а въ другомъ — объ открытіи мощей ихъ и о чудесахъ. — Сравнивая сказаніе Нестора съ тѣми извѣстіями о св. мученикахъ, которыя находятся въ его лѣтописи, и съ другимъ сказаніемъ о житіи ихъ, которое приписывается Іакову мниху, мы не встрѣчаемъ въ немъ нѣкоторыхь, извѣстныхъ изъ сихъ сочиненій, подробностей; въ немъ, напримѣръ, не упоминаются имена лицъ окружавшихъ св. мучениковъ, а равно и убійцъ ихъ; не названы мѣста, гдѣ случились разсказываемыя событія; не упомянуто даже, въ какой области княжилъ св. Борисъ, а о св. Глѣбѣ сказано, что онъ не имѣлъ никакой области, и отъ преслѣдованія Святополка бѣжалъ въ полуночныя страны, чтó не согласно съ лѣтописью; не согласно также съ лѣтописью означено время крещеніа Владиміра и всей Руси въ 982 г. Но вмѣсто опущенныхъ подробностей въ сказаніи разсказываются другія обстоятельства, о которыхъ не упомянуто въ лѣтописи, и вообще разсказъ о характерѣ св. братьевъ и ихъ мученической кончинѣ написанъ гораздо подробнѣе, а въ началѣ помѣщено длинное вступленіе, въ которомъ гаворится о сотвореніи, паденіи и искупленіи человѣка, о распространеніи Христовой вѣры по всѣмъ странамъ, и наконецъ въ землѣ Русской.

Встрѣтивъ между рукописями Соловецкой библіотеки очень хорошій, хотя и не очень древній списокъ [4] сказанія Нестора о св. мученикахъ, мы рѣшились его здѣсь напечатать [5]. Важность этого сочиненія, какъ древнѣйшаго памятника нашей духовной письменности, признана всѣми. Мы съ своей стороны считаемъ умѣстнымъ здѣсь указать только на то значеніе, какое оно имѣло у нашихъ предковъ и какое можетъ имѣть въ настоящее время, именно какъ на предметъ глубоко занимательнаго и поучительнаго чтенія. Жизнь св. Бориса и Глѣба, какъ первенствующихъ вѣнценосныхъ членовъ нашей Церкви и вмѣстѣ первыхъ ея мучениковъ, трогательная сама по себѣ, еще трогательнѣе является въ прекрасномъ разсказѣ Нестора. Онъ соединяетъ этотъ разсказъ съ разсказомъ о самыхъ первыхъ временахъ Христіанства въ Россіи, изъ которыхъ лица св. мучениковъ выступаютъ въ особенномъ свѣтѣ, какъ «двѣ звѣздѣ свѣтлѣ, свѣтящася посредѣ темныхъ». Съ особенною любовію Несторъ изображаетъ сихъ святыхъ братьевъ, любимыхъ сыновей св. Владиміра, проникнутыхъ пламенною любовію къ Богу, вмѣстѣ читающихъ постоянно житія и описанія мученій святыхъ и со слезами молящихся о томъ, чтобы Богъ сподобилъ ихъ тойже участи: ихъ молитва услышана, и неразлучные при жизни, они не разлучаются и по смерти. Еще поразительнѣе становится для насъ ихъ свѣтлый образъ, когда рядомъ подлѣ него мы встрѣчаемъ мрачный образъ ихъ убійцы, Святополка окаяннаго, проникнутаго ненавистію къ своимъ братьямъ, и сдѣлавшагося, по выраженію Нестора, вторымъ Каиномъ, въ первый разъ обагрившимъ неповинною кровію новопросвѣщенную землю Русскую. 
 


 

Мѣсяца Маия 2 день. 
Чтеніе о житіи и о погубленіи блаженную страстотръпицу Бориса и Глѣба
 [6].

Владыко Господи Вседръжителю. сътворивыи небо и землю и вся яже на неи. Ты и нынѣ Владыко призри на смиреніе наше. и даиже разумъ сердцю моему. да исповѣмъ окаанныи азъ всѣмъ послушающихъ житіа и мученіа святую страстотръпцу Бориса и Глѣба. но о Владыко вѣси грубость и неразуміе сердца моего. но надѣюся Твоему милосердію и молитвы ради святую мученику. елико слышахъ отъ нѣкыхъ христолюбець. то да исповѣдаю. но послушаите братіе и незазрите грубости моеи.

Искони бо рече. сътвори Богъ небо и землю и вся яже на неи. и насади на востоцѣ породу [7] и създа человѣка своима рукама. и дуну на лице его и бысть въ душю живу. и вземъ ребро отъ него и созда жену ему. и заповѣда има отъ всего сада ясти. толко единаго древа не ясти. иже разумѣти добро и зло. рече бо Господь. вонже день снѣста отъ него смертію да умрета. искониже ненавидяи добра діяволъ иже бѣ реклъ да сътворю престолъ свои на звѣздахъ. и за то сриновенъ бысть на землю. тоже якоже преже рѣхъ ненавистникъ діяволъ. преже увѣда еже заповѣда Богъ Адамови. вземъ отъ древа дасть женѣ его. онаже вкушьши подасть Адаму. и оба преступиста заповѣдь Божію. и того ради изгнанъ бысть изъ рая. и зачатъ жена его Евга и роди Каина. и пакы приложи и роди Авеля. но да не продолжу рѣчи. но въскорѣ извѣщаю. умножьшимъ бо ся человѣкомъ по всеи земли. и видѣвъ ненавидяи рода человѣчя діяволъ умноженіа человѣкъ. сътвори имъ кланятися идоломъ а не Богу сътворшему небо и землю.

Благыи же Богъ долготръпя и ожидая покааніа ихъ. посла къ нимъ святыя своя пророкы. ониже ни тѣхъ послушаша но и тѣмъ досадиша. и другыя отъ нихъ побиша. и то имъ творящимъ ни ту ся Богъ прогнѣва на създаніе Свое. но милосердоваше о твари Своей. изволися милосердіемъ Его. и пусти Сына Своего единочадаго. иже сшедъ съ небесѣ вселися въ Святую Дѣвицю. и рожься отъ нея дѣвьства же не вредивъ. якоже бѣ преже рожества Дѣвою. такоже и по рожествѣ пребысть Дѣвою. таже Господу нашему Ісусу Христу. якоже преже рекохомъ. рожьшюся отъ Святыа Дѣвица. и крещьшюся отъ Іоанна. намъ образъ давъ. да и мы крестимся во имя Его. таче потомъ избра 12 ученика. яже и апостолы нарече. и много учаше о Царствѣ Небеснѣмъ сказаше имъ многажды же и чюдеса предъ ними сътвори и предъ всѣмъ народомъ. якоже и святое еѵангеліе глаголеть. и посемъ смерти вкуси волею страстію своею. и положенъ бысть въ гробѣ и сниде на ада. и дръжаву его разруши самогоже связа. и дръжимая имъ свободи душа. и глагола имъ. идѣте въ раи. они же радующеся идоша хваляще Бога. самъ же въ 3 и день въскресе отъ мертвыхъ и явися ученикомъ своимъ и глагола имъ. проповѣдаите еѵангеліе по всеи земли. всь иже вѣруетъ и крестится и спасенъ будеть. а иже вѣры не имѣть осудится въ муку вѣчную [8] и по глаголѣхъ сихъ възнесеся на небо и сѣде одесную Бога и Отца. апостолиже видѣвше проповѣдаша еѵангеліе по всей земли. якоже заповѣда имъ Богъ. и мнози вѣроваша и крестишася во имя Отца и Сына и Святаго Духа. и бѣ радость велика вѣровавшимъ въ Господа нашего Ісуса Христа. слѣпіи прозираху. хроміи хожаху. прокаженіи очищахуся. бѣси отъ человѣкъ отгоними бываху молитвами святыхъ апостолъ. и умножьшимся христіяномъ. и требы идольскыя разоришася и погибоша.

И симъ сице бывшимъ остаже земля Руская и страна въ первіи прельсти идольстіи. не убо бѣ ни отъ когоже слышали слова о Господѣ нашемъ Ісусѣ Христѣ. не бѣша бо ни апостоли заходили къ нимъ. и никтоже имъ проповѣдалъ бѣ слова Божія. но егда Самъ Владыка нашъ Господь Ісусъ Христосъ своею благостію призрѣвъ на всю свою тварь. не дасть бо имъ погибнути въ прельсти идольстіи. но по мнозѣхъ лѣтѣхъ милосердова о своемъ създаніи хотя я въ послѣдняа дни присвоити къ своему божеству. якоже и самъ глаголаше въ еѵангеліи притчами рекыи [9]. подобно есть Царство Божіе человѣку. иже изиде по утреніи наятъ дѣлателя въ виноградъ свои. и обрѣтъ я посла. да дѣлають въ виноградѣ его. и обѣщавъ по сребренику дати. и пакы изиде въ 3 часъ и обрѣте другыа праздны сѣдаща. и глагола имъ. идѣте въ виноградъ мои и дѣлаите. и еже будеть правда то и възмете. такоже и въ 6 часъ. и въ 9. изидеже и въ 11 часъ. и обрѣте ины сѣдяща праздны. и глагола имъ что праздни есте. ониже глаголаша ему. всь день сѣдохомъ и никтоже насъ не наятъ. и рече имъ. идѣте въ виноградъ мои и дѣлаите. и еже будеть вы право. то да възмете. иже Господь прозря о сихъ притчю изрече. по истинѣ бо си праздни быша служаще идоломъ. а не живу Богу. иже сътвори небо и землю. и вся лѣта своя ижжиша въ прельсти идольстіи. не бѣ бо никтоже приходилъ къ нимъ. иже бы благовѣстилъ о Господѣ нашемъ Ісусѣ Христѣ. но егда благоволи небесныи Владыка. яко же преже рекохомъ. въ послѣдняа дни милосердова о нихъ. и не дасть имъ погыбнути до конца въ прельсти идольстіи.

Бысть бо рече князь въ тыи годы владыи всею землею Рускою. именемъ Владимиръ. бѣже мужъ праведенъ и милостивъ къ нищимъ и къ сиротамъ и вдовицамъ. еллинъ же вѣрою. и сему Богъ спону [10] нѣкаку наведъ и сътвори быти ему крестьяну. якоже древле Плакидѣ. бѣ бо Плакида мужъ праведенъ и милостивъ. еллинъ же вѣрою якоже въ житіи его пишется. но егда видѣ явившуся ему крестъ Господа нашего Ісуса Христа. тогда падъ поклонися Ему глаголя. Господи кто Ты еси. что велиши рабу Твоему. Господь рече къ нему. Азъ есмь Ісусъ Христосъ. егоже ты гониши. но иди и крестися во имя Отца и Сына и Святаго Духа. онъже ту абіе поимъ жену свою и два дѣтища своя и крестися. и наречено бысть имя ему Еѳустафѣи. такоже и сему Владимиру явленіе Божіе быти ему крестьяну сътвори. емуже наречено быстъ имя Василіи. таче потомъ всѣмъ заповѣда велможамъ своимъ и всѣмъ людямъ. да ся крестять во имя Отца и Сына и Святаго Духа.

Слышите чюдо исполнено благодати. како вчера заповѣда всѣмъ требу принести идоломъ. а днесь повелѣваетъ креститися во имя Отца и Сына и Святаго Духа. вчера не вѣдяше. кто есть Ісусъ Христосъ. днесь проповѣдатель Его явися. вчера еллинъ Владимиръ нарицашеся. а днесь крестьянъ нарицается Василіи. се вторыи Костянтинъ въ Руси явися. но и се чюднѣе. заповѣда бо изшедши. якоже преже рекохомъ. всѣмъ креститися. и всѣмъ грядущимъ ко крещенію. ни бо единому супротивящуся. ни въпрекы глаголющу. но яко издавна научени тако течаху радующеся къ крещенію. радовашеся князь Владимиръ видя ихъ теплую вѣру. юже имяху къ Господу нашему Ісусу Христу. се бысть въ лѣто 6490 [982]. потомъ же създа Владимиръ церковь Пречистыя Владычица нашея Богородица въ Кіевѣ.

Таче сынове быша мнозѣ у Володимера. въ нихже бѣяста святая сія Борисъ и Глѣбъ. о нихъже и повѣсть сія есть. тако свѣтящася акы двѣ звѣздѣ свѣтлѣ посредѣ темныхъ. пусти же благовѣрныи князь сыны своя кождо на свою область. якоже далъ имъ самъ. а святаго Бориса и Глѣба у себе дръжаше, занеже единаче дѣтьска бѣста [11]. бѣже Глѣбъ вельми дѣтескъ. а блаженныи Борисъ въ разумѣ уже сыи. исполнь благодати Божіа. взимаше бо книгы и чтяше житіа и мученіа святыхъ. бяше бо грамотѣ ученъ. и глаголаше со слезами моляся. Владыко мои Ісусе Христе. сподоби мя яко единого отъ тѣхъ и даруи ми по стопамъ ихъ ходити. Господи Боже мои. да не възнесется мысль моя суетою мира сего. но просвѣти сердце мое на разумъ заповѣдіи Твоихъ. и даруи ми даръ. егоже дарова отъ вѣка угодившимъ Ти. Ты еси Царь и Богъ истинныи. иже помиловавыи ны. и изведъ отъ тьмы къ свѣту, Тебѣ бо есть слава во вѣкы аминь.

Сице же ему молящуся по многы часы. а святыи Глѣбъ послушаше его сѣдя и не отлучашеся его день и ночь. бяше бо якоже рекохомъ дѣтескъ а умомъ старъ. многу же милостыню творяше нищимъ и вдовицамъ и сиротамъ. бѣ бо и отецъ его тако милостивъ Владимиръ. яко и на возилехъ возити брашно по граду и овощь и медъ и вино испроста рещи все. еже на потребу болящимъ и нищимъ. а проповѣднику глаголющу съ въпрашаніемъ. егда гдѣ кто болитъ. си же видяща и блажащая отца тако творяща боле утвержаетася на милостыню. любляше же отець ею. видя благодать Божію на нихъ.

Бяше же блаженному Борису сътворено имя въ крещеніи Романъ. якоже бо и на первѣмъ Романѣ почиваше Духъ Святыи измлада. такоже и на семъ Божіа бѣ благодать. бѣ бо рече святому Роману молящуся Святѣи Владычицѣ нашеи Богородици. и мало ему уснувшу. явися ему Мати Божіа имущи въ руку своею свитокъ. иже и подасть святому. и яко взять ѝ. и се ненавидѣй добра діяволъ текъ въсхвати ѝ. и пакы Мати Божія взятъ свитокъ и подасть святому Роману. онъ же въставъ отъ сна тако видѣся полнъ Святаго Духа. такоже и сіи Романъ блаженныи. видя бо врагъ давую ему благодать отъ Бога и милосердіе ко всѣмъ. и не терпя того врагъ влѣзе въ брата его старѣишаго въ Святополка. хотя тѣмъ въсхватита животъ его отъ земля. яко се помалу скажемъ.

Святому же Глѣбовѣ сътворено имя Давыдъ. видѣши ли благодать Божію измлада на дѣтищи. сътвориша бо рече имя ему Давыдъ. како или кымъ образомъ. не имъ же ли онъ Давыдъ царь меншіи бѣ въ братіи своеи. такоже и сіи святыи мнѣи бѣ въ братіи своеи и унѣи въ дому отца своего. и пакы яко пророкъ Давыдъ изиде противу иноплеменникомъ и отъя поношеніе отъ сыновъ израилевыхъ. такоже и сіи святыи Давыдъ изиде противу супостату діяволу и погуби ѝ. и отьятъ поношеніе отъ сыновъ рускыхъ. но се уже възвратимся на первую повѣсть.

Благовѣрныи же князь Владимиръ видя блаженнаго Бориса приспѣвша верстою [12] въсхотѣ бракъ сътворити ему. блаженныи же худѣ рачаше о томъ. но умоленъ бывъ отъ бояръ. да не ослушается отца но створитъ его волю. се же блаженныи сътвори не похотѣ ради телесныа. не буди то. но за нарядъ царскаго и послушаніа отцева, таче потомъ посла ѝ отець на область. а святаго Глѣба у себе остави. единацѣ бо бѣста уна [13] тѣломъ. блаженныи же Борисъ много показа милосердіе въ области своей. не точію же къ убогымъ но и всѣмъ людемъ. якоже и всѣмъ чюдитися о милсердіи его и о кротости. бѣ бо блаженный кротокъ и смиренъ. не тръпя же того врагъ. якоже рекохомъ преже. вниде въ сердце брату его. емуже имя Святополкъ. нача мыслити на праведнаго. хотяше бо окаанныи всю страну погубити и владѣти единъ. тѣмъже мысляше хотя блаженнаго Бориса погубити. но не попусти ему Богъ тогды. но егда самъ въсхотѣ. увѣдавъ же то благовѣрныи отець ихъ Владимиръ. пославъ приведе къ себѣ блаженнаго Бориса. блюдыи да не како прольеть кровь его. онъ же болми разгнѣвася на блаженнаго. мня окаянный. яко тъи хощетъ по смерти отца столъ пріати. сице бо бѣ при Осифѣ прекрасномъ. бѣ бо рече любяи Іаковъ Осифа и Веньямина. бяста бо уна тѣломъ. и сего ради братья гнѣвахуся на него. глаголаху бо. яко Осифъ хощетъ надъ нами царствовати. якоже и бысть. такоже и здѣ сбысться. не токмо же на блаженнаго Бориса гнѣвашеся но и на блаженнаго Глѣба. си же того не вѣдяста. но пребыста въ поученіихъ Божіихъ словесехъ. милостыню же творяща нищимъ и убогымъ и вдовицамъ. якоже не имѣти има у себе ничтоже развѣ одежа.

По времени же нѣкоемъ нача болѣти благовѣрныи князь Владимиръ отець има болѣзнію. еюже и умре. болящу же ему въ страну его придоша ратніи. слышавъ же князь и не могыи изити противу имъ. посла сына своего блаженнаго Бориса. давъ ему множество вои. блаженныи же падъ поклонися отцу своему и облобыза честнѣи его нозѣ. и пакы въставъ объемь выю его. цѣловаше съ слезами. ти тако изиде съ вои на ратныа. и отшедшу же блаженному умре отець его благовѣрныи князь Володимиръ въ лѣто 6525 [1017].

Тоже увѣдавъ окаанныи сынъ его Святополкъ акы радуяся отни [14] смерти. и всѣдъ на конь скоро доиде Кіева града и сѣде на столѣ отца своего. изволи волю желаніе сердца своего на блаженнаго Бориса мышляше. како или кымъ образомъ погубити ѝ. увѣдавъ же то святыи Глѣбъ восхотѣ бѣжати на полунощныа страны. сущу тамо иному брату и рекъ. егда како погубятъ мя. хотяше же отъити. иде первѣе въ церковь Святыа Богородица. и падъ посредѣ церквѣ моляшеся сице. Господи Боже мои Ісусе Христе егоже ради вся быша. яко Ты еси помощникъ на тя уповающымъ. вонми убо и виждь. что сътворити хотять рабу Твоему Борису а моему брату. Ты бо еси свѣдыи вся. но аще и мене осудилъ еси убіену быти въ градѣ семъ. не имамъ бѣжати строеніа Твоего. аще ли же ни. буди съ мною во всякомъ пути и не остави мене въ смерть. яко Ты еси Спасъ и Тебѣ слава въ вѣкы аминъ.

Сице же моляся святыи Глѣбъ. и въставъ отъ земля иде къ иконѣ Святыя Богородица. и падъ поклонися съ слезами и цѣловавъ образъ Святыа Богородица. ти тако изиде изъ церкви иде къ рѣцѣ. идѣже бѣ кораблецъ уготованъ и влѣзъ вонь. ти тако отбѣжа отъ законопреступнаго брата. блаженный же Борисъ якоже рекохомъ отшелъ бѣ съ вои ратныа и невѣдяше того всего. ратніи же услышаша блаженнаго Бориса идуща съ вои побѣгоша недерзнувше стати противу блаженному. тачеже блаженныи Борисъ шедъ умири грады вся и възвратися вспять. идущу же ему повѣдаша ту отца его умертвіе а брата старѣишаго Святополка сѣдша на столѣ отнѣ. блаженныи же яко услыша отца умерша возрѣвъ на небо помолися. Владыко Господи Ісусе Христе. покоивыи вся святыя отца угодившая Тебѣ Богу истинному. Ты и нынѣ покои Господи душу раба Своего отца моего Василія съ всѣми праведными съ Авраамомъ Исакомъ и Яковомъ. яко Ты еси покои всѣмъ уповающимъ на Тя.

Слышавъ же пакы. яко Святополкъ сѣдитъ на столѣ отца. възрадовася рекыи. съи [15] ми будетъ яко и отець. и идяше путемъ своимъ яко овця незлобиво. не помышляше никоего же зла на брата своего. бѣже не милосердыи тыи послалъ съ лестію къ блаженному Борису. хотя слышати отъ него глаголанная. но ни тако обратися на милосердіе брату своему. но помышляше. како или кымъ образомъ погубиті ѝ. видѣте ли братіе не милосердіе окааннаго Святополка. втораго Каина явившагося. мыслящу убо Каину рече. како или кымъ образомъ погубить брата своего Авеля. не бяше бо тогды видѣти кымъ образомъ смерть бываеть. и се яви ему злодѣи діяволъ въ нощь спящу убіиство. въставь же отъ сна уби брата своего Авеля. такоже и сему Святополку томуже подобно. вложи ему врагъ въ сердце. да послеть и погубить брата своего Бориса. онъ же избра слугы своя мужи неистовы и посла на блаженнаго. нападше нань нощію погубите ѝ. и аще кто противится вамъ то и тыя погубите съ нимъ. о окаанне. нѣси ли слышалъ что рече Господь къ Каину о убіиствѣ брата своего Авеля. како не убояся суда Божіа рекшаго. аще ся кто гнѣваеть на брата своего повиненъ есть суду и муцѣ огненои [16]. ты же не токмо гнѣваешися. но и посылаеши нань рекыи. аще вы кто ся противить. и того съ нимъ погубите.

Блаженному же идущу къ брату своему. никоегоже зла помышляюще въ сердци своемъ. иже бы пріати отъ брата своего Святополка. идяше путемъ своимъ радуася. яко братъ мои старѣи сѣлъ на столѣ отнѣ. окаанныи же печаловашеся слышавъ брата грядущя къ себѣ. того ради погубить его посылаетъ. и се нѣціи пришедше къ блаженному повѣдаша. яко братъ твои хощетъ тя убити, блаженныи же Борисъ не ятъ вѣры глаголя, како се можеть быти истина. или не вѣсте. яко азъ меншіи. не противлюся брату своему старѣишему сущу. и по двою днею иніи пріидоша. възвѣстиша ему вся бывшая. и како братъ его отбѣжа святыи Глѣбъ. си слышавъ блаженныи Борисъ глагола сице. благословенъ Богъ не отъиду ни отбѣжю отъ мѣста сего. ни супротивлюся брату старѣйшему. но яко Богу годѣ тако буди. луче ми есть здѣ умрети. неже во инои странѣ быти. отвѣщаша ему сущіи съ нимъ вои. иже бѣша ходили на ратныя. бѣ бо ихъ до 8 тысящь. вси же въ оружіи [17] ркоша ему. мы владыко предани есме благымъ отцемъ твоимъ въ руцѣ твои. но да идемъ съ тобою или едины поидемъ. и тако его нужею ижженемъ изъ града. тебе же въведемъ. якоже преда намъ тебе благыи отець твои. си слышавъ блаженныи поистинѣ и милосердыи пекыися о нихъ аки о своеи братіи глагола имъ. ни братія и отци. не тако прогнѣваите господина моего брата. егда како на вы крамолу възведетъ. но уне есть мнѣ единому умрети нежели толико душь [18]. ни пакы смѣю противитися старѣишему брату. егда како суда Божіа не убѣжу. но молю вы ся братія и отци. да идете въ домы своя. азъ же шедъ паду на ногу его. еда како умилосердится на мя. моливъ же я много и цѣловавъ вся тако отпусті я. а самь съ отрокы пребысть на мѣстѣ томь день тыи всь [19]. бѣ бо посланъ съ молбою къ брату. онъже емъ отрокъ его удръжа. бѣ бо уже не милосердыи тъи [20]. посла на блаженнаго, да погубять его. видѣвъ же блаженныи Борисъ. яко не приде отрокъ его. воставъ поиде самъ къ брату своему. и се срѣтоша ѝ вѣстници глаголюще. яко послалъ есть братъ твои погубити тебе. и се ти уже грядутъ близъ. блаженныи възрѣвъ на небо рече. Владыко Господи Ісусе Христе не остави мене потибнути. но Ты самъ дръжав [21] руку Твою простри на мя грѣшнаго и худаго. избави мя отъ ярости идущихъ на мя и спаси мя въ часъ сіи, яко Ты единъ еси прибѣжище печальнымъ. Ты бо еси Богъ истинныи. и Тебѣ слава въ вѣкы аминь.

И повелѣ поставити шатеръ свои. и вшедъ в онь моляшеся Богу съ слезами припадая. дондеже не бѣ силы въ немъ. и паки падъ на ложи своемъ плакася горко молясл Богу. нощи же бывши повелѣ слугамъ принести свѣщу и вземъ книгы нача чести. и се они посланіи бѣша идуще. рикающе ако звѣріе дивіе поглотити хотяще праведнаго. слышавъ же блаженныи Борисъ. яко уже приближишася нань повелѣ прозвѵтеру отпѣти заутренюю и святое еуангеліе отчести. бѣ бо день недѣльныи. самъ же нача пѣти глаголя сице. Господи что ся умножиша ся на мя стужающеи ми. мнози въсташа на мя. и мнози глаголють души моеи. нѣсть спасеніа ему о Бозѣ его. Ты же Господи заступникъ мои еси [22] и прочіи псалмы. нечестивіи же яко пришедши не дерзнуша напасти на праведнаго. не попусти бо имъ Богъ. дондеже доконча блаженныи заутреннюю. такоже конча и цѣловавъ вся [23] възлѣже на одрѣ своемъ. и отверзъ уста своя и рече беззаконникомъ. влѣзши братья кончаите волю пославшего вы. ониже аки звѣріи дивіи нападоша нань и насунуша ѝ копіи. и се единъ отъ предстоящихъ ему слугъ падъ на немъ. ониже и того прободоша. и мнѣвше блаженнаго мертва суща изидоша вонъ. блаженныи же воскочивъ воторопѣ [24] изиде изъ шатра. и въздѣвъ руцѣ на небо моляшеся сице глаголя, благодарю Тя Владыко Господи Боже мои. яко сподобилъ мя еси недостоинаго обѣщника быти страсти Сына Твоего Господа нашего Ісуса Христа. посла бо единочадаго Сына Твоего въ миръ. да спасеть миръ. егоже беззаконники предаша на смерть. и се азъ посланъ быхъ отъ отца своего. да спасу люди отъ противящихся ему поганъ. и се нынѣ уязвенъ быхъ отъ рабъ отца своего. но отдаи же имъ Владыко грѣхъ тъи. мене же покои съ святыми Твоими. и не предаи же мене въ руцѣ врагомъ. яко Ты еси защититель мои Господи и въ руцѣ Твои предаю духъ мои.

И се ему рекше притекъ единъ отъ губитель удари въ сердце его [25]. и тако блаженныи Борисъ предаеть душю въ руцѣ Господни. мѣсяца июля. 24 день. честное же его тѣло вземше несоша въ Вышегородъ. еже есть отъ Кіева града столнаго 15 стадіи. и ту положиша. тѣло блаженнаго Бориса у церкви святаго Василіа.

И о томъ увѣдавъ окаанныи тъи яко на полунощныи страны бѣжалъ есть святыи Глѣбъ. и посла ѝ тамо да и того погубятъ. о немилосердіи окааннаго смысла. како не довлѣ ему о погубленіи единаго брата. но и на другаго посылаетъ рекыи. въскорѣ шедши погубите ѝ. ониже ту абіе вшедши въ кораблеци борзо и гнаша по святѣмъ Глѣбѣ дни многы. и уже имъ приближающимся къ нимъ. и узрѣша иже бѣша со святымъ Глѣбомъ. напрасно корабль исхожаше супротивитися имъ. и взяша оружіа своя хотяще супротивитися имъ. святыи же Глѣбъ моляшеся. да не супротивятся имъ. глаголаше бо имъ. братье моя аще ли ся имъ не супротивимъ. то аще имутъ мя. не погубять мене. но ведутъ мя къ брату моему. и онъ аще видѣтъ мя умилосердится на мя и не погубить мене. аще ли ся имъ супротивите. то и васъ иссѣкутъ и мене погубять. но молю вы братье моя. не супротивитеся имъ. но къ брегу приступите. азъ же въ своемъ кораблѣ иду посредѣ рѣкы. и они да придутъ ко мнѣ. ти видимъ. аще коего ради мира придоша. ащели же ни. то имуть и не погубять мене. но якоже преже рекохъ. ведутъ мя къ брату моему. онъ же аще видѣтъ мя и умилосердится на мя и не погубитъ мене. вы же токмо мало отступите къ брегу и не супротивитеся имъ. они же послушавши святаго идоша къ брегу и жаляще си зѣло по святѣмъ. и часто озаряющися хотяще видѣти. чтó хощетъ быти святому. се же святыи молі я блюдя егда како и тѣхъ погубять и прольють кровь неповинныхъ. хотя бо святыи единъ за вся умрети. и сего ради отпусті я. самъ же съ отрокы своими въ кораблеци посредѣ рѣкы пловыи.

Окаанніи же то видѣвше корабль единъ пловуще посредѣ рѣкы и святаго въ немъ стояща. устремишася по немъ акы звѣріе дивіи. святыи же видѣвъ я идуща нань възрѣвъ на небо пояше сице глаголя. суди обидящимъ мя и възбрани борющимся со мною. и пріими оружіе и щитъ и стани въ помощь мнѣ. иссуни оружіе и щитъ предъ гонящимъ мя. рци души моеи. спасеніе твое есмь Азъ. да постыдятся и посрамляются вси ищущіи. душа моея. хотяще изяті ю, да възвратятся въспять. и постыдятся хотящіи зла рабу твоему. буди путь ихъ тма и соблазнъ [26]. и прочіи псалма того святому рекши. и се нечестивіи приближишася. и имше корабль ключи привлекоша къ себѣ. а иже бяху съ святымъ въ корабли. то тіи заложивше весла сѣдяху. сѣтующи и плачущи по святѣмъ. бѣже за святымъ сѣдяи иже бяше старѣишина поваромъ. и повѣлеша тому нечестивіи заклати святаго Глѣба. глаголюще ему. возми ножъ свои и зарѣжи господина своего. да не злою смертію и самъ умреши. окаанныи же поваръ тои не поревновавъ оному иже бѣ палъ на святомъ Борисѣ. но уподобися Іюдѣ предателю. извлекъ мечь свои. ятъ святаго Глѣба за честную главу. хотяи заклати. святыи же Глѣбъ молчаше аки агня незлобиво. весь бо умъ имяше къ Богу и възрѣ на небо молящеся сице. Господи Ісусе Христе Сыне Боже мои. услыши мя въ часъ сіи и сподоби мя причастнику быти святыхъ Твоихъ таинъ. се бо Владыко якоже древле въ сіи день Захарья заколенъ бысть предъ требникомъ Твоимъ. и се нынѣ азъ закалаемъ есмь предъ Тобою Господи. но Господи Господи не помяни беззаконіи моихъ первыхъ. но спаси душю мою. да не срящеть ея лукавныи съсвѣтъ [27]противныхъ. но да пріимуть ю ангели Твои свѣтлѣи. яко Ты Господи Спаситель мои. сія же творящимъ я прости. Ты бо еси Богъ истинныи и Тебѣ слава въ вѣкы аминь.

Си же святому Глѣбу рекшу. и се преже реченныи поваръ именемъ Торчинъ. ставъ на колѣну за главу святому и прерѣза гортань ему. и тако тои святыи Глѣбъ предасть душю свою въ руцѣ Божіи мѣсяца сентяврія въ 5 день. окаанніи же тіи несше тѣло святаго Глѣба повергоша въ пустыни межю двѣма кладома [28]. ти тако отъидоша къ окаанному Святополку и възвѣстиша ему вся яже сътвориша святому.

И се слыша не милосердыи тои не сжалися о томъ. ни поне мало исправися отъ того. но и на прочію братію гоненіе подвиза. хотя вся изгубити и самъ владѣти хотя всѣми странами. но Богъ свѣдыи таины сердечныя и хотя всѣмъ человѣкомъ спастися и во разумъ истинныи пріити не попусти окаанному тако сътворити. но потреби ѝ отъ земля тоя. крамолѣ бывши отъ людеи. изгнану ему быти не токмо изъ града. но изо всея власти [29] избѣжавшу ему въ страны чюжая. и тамо животъ свои злѣ развръже. бываеть бо смерть грѣшникомъ люта [30]. мнози бо глаголють видѣвше его въ рацѣ тако суща. якоже Иульана законопреступнаго.

Тако же по умертвіи окааннаго прія власть блаженною братъ именемъ Ярославъ. и тоиже бѣ старѣи блаженнаго. бѣ же мужъ праведенъ и тихъ ходя въ заповѣдехъ Божіахъ. повелѣ же христолюбивои тои князь изискати тѣло святаго Глѣба. егоже много искавше и необрѣтоша. по лѣтѣ же единемъ ходяще ловци. и обрѣтоша тѣло святаго лежаще цѣло. ни звѣремъ бо ни птицамъ же не прикоснувшимся ему. и абіе шедши въ градъ възвѣстиша старѣишинѣ граду. онъ же шедъ съ отрокы видѣ тѣло святаго свѣтящися аки молніа. и ужасенъ бывъ повелѣ слугамъ своимъ на мѣстѣ томъ стрещи тѣло святаго Глѣба. дондеже посла и възвѣсти христолюбивому князю Ярославу. тогда ему столъ отца своего предръжащу. иже слышавъ списа епистолію къ старѣйшинѣ града того. да въскорѣ послеть по тѣло блаженнаго Глѣба въ прежереченыи градъ. идѣже бѣ святаго Бориса тѣло положено. старѣишина же ту абіе повелѣ отрокомъ уготовати кораблець. и тако вземше тѣло святаго Глѣба съ свѣщами и съ теміакомъ и съ великою честію несоша въ корабль. ти тако отплуша. бывшу же строину вѣтру. и приплуша въ нарочитыи день града. и ту положиша въ рацѣ тѣло святаго Глѣба. окрестъ блаженнаго Бориса у церькви святаго Василіа. идеже и чюдеса многа показа Богъ угодницу своею ради. 

Примѣчанія: 
[1] Восток. опис. Рум. муз. стран. 200. 201. 
[2] Опис. ркп. Толст. отд. 1. № 292. Опис. ркп. Царск. № 87. Опис. ркп. Рум. муз. № 152. Сборн. Солов. библ. № 850. Ркп. минеи Солов. библ. № 514 и 518. 
[3] Опис. Рум. муз. № 152. 
[4] Этотъ списокъ находится въ старинной минеи подъ № 518, написанной, какъ означено въ сдѣланной въ ней припискѣ, въ 7002 (1494) г. Здѣсь сказаніе помѣщено между другими древними памятниками русской письменности, каковы сочиненія св. Иларіона, Іакова мниха и др. Кромѣ того при печатаніи мы имѣли въ виду еще два другихъ его списка, именно въ сборникѣ № 830, написанномъ также въ концѣ XV или началѣ ХVІ в., и въ минеи-четьи № 514., написанной, какъ значится въ одной ея припискѣ, въ 1569 г. 
[5] Извѣстно, что это сочиненіе давно уже приготовляется къ изданію Императорскимъ Археологическимъ обществомъ. Нисколько не думая, что отпечатаніе сказанія въ «Православномъ Собесѣдникѣ», въ самомъ простомъ видѣ, могло бы замѣнить въ какомъ-нибудь отношеніи предполагаемое изданіе общества, мы однакожъ не считаемъ наше изданіе лишнимъ и безполезнымъ, по крайней мѣрѣ для тѣхъ изъ нашихъ читателей, до которыхъ не доходятъ ученыя изданія общества. 
[6] По языку и способу писанія предлагаемый списокъ принадлежитъ къ такъ называемой синкретической или смѣшанной рецензіи. Потому въ немъ древніе палеографическіе признаки перемѣшаны съ новыми знаками, входившими въ письменность въ XV в. 
[7] Съ греч. слова: παράδεισος — рай. 
[8] Марк. 16, 15-16. 
[9] Матѳ. 20, 1-7. 
[10] препону, препятствіе. 
[11] потому что еще были молоды. 
[12] возрастомъ. 
[13] юнъ, молодъ. 
[14] отчей, отцовской. 
[15] сей. 
[16] Матѳ. 5, 22. 
[17] Въ минеѣ № 514 прибавлено: бяху
[18] Въ минеѣ № 514. прибавлено: погубити
[19] весь. 
[20] тотъ. 
[21] державную? 
[22] Псал. 3, 1-5. 
[23] Въ минеи № 514 прибавлено: слуги. 
[24] торопливо. 
[25] Въ минеѣ № 514 прибавлено: мечемъ
[26] Псал. 34, 1-6. 
[27] совѣтъ. 
[28] Въ минеѣ № 514: колодома
[29] области, владѣнія. 
[30] Псал. 34, 22. 
 

Источникъ: Памятники Древле-Русской духовной письменности: Сказаніе преп. Нестора о житіи и убіеніи благовѣрныхъ князей Бориса и Глѣба. // Журналъ «Православный собесѣдникъ», Казань. – 1858 г. – Книга I. – с. 578-604. 

http://nasledie.russportal.ru/index.php?id=pateric.borisogleb2



Подписка на новости

Последние обновления

События