Русская Православная Церковь

ПРАВОСЛАВНЫЙ АПОЛОГЕТ
Богословский комментарий на некоторые современные
непростые вопросы вероучения.

«Никогда, о человек, то, что относится к Церкви,
не исправляется через компромиссы:
нет ничего среднего между истиной и ложью.»

Свт. Марк Эфесский


Интернет-содружество преподавателей и студентов православных духовных учебных заведений, монашествующих и мирян, ищущих чистоты православной веры.


Карта сайта

Разделы сайта

Православный журнал «Благодатный Огонь»
Церковная-жизнь.рф

Государство

Диктатура совести: Монархическая идеология

  • Диктатура совести: Монархическая идеология

Фото: www.globallookpress.com

Монархическая «диалектика» неограниченности и самоограниченности. Значение религиозного начала

Автор:
Смолин Михаил

Для такого большого государства, как Россия, с таким немалым количеством народов, имеющих разные культурные традиции, необходима авторитетная и сильная власть. Личность во власти критически важна для консолидации разных частных стремлений в нашем обществе.

Всякое ослабление института власти в нашем обществе или даже потеря авторитета у конкретного представителя властной пирамиды вызывает в нашей стране повсеместный кризис государственности.

Читайте также:

Есть ли у государства и закона воля? Монархическая идеологияСуществует ли верховенство государства и закона? И можно ли обойтись без личности в управлении человеческими...

Общество

У нас нет ни одного коллективного органа, обслуживающего государственные интересы. Власть у нас всегда персонифицирована и индивидуально зависит от личности, воплощающей её.

Значение религиозного начала

Единоличное правление, Монархия, автократия возможна только в обществе, в котором существует религиозное чувство, религиозное мировоззрение.

Власть одного человека над огромными людскими массами не может быть реальностью без внутреннего ощущения у людей особой избранности правителя. Поскольку власть над миллионами не может держаться объяснением только чисто человеческими способностями правителя. Подчинение такой власти не может не иметь религиозных корней.

Посмотрите, как недолговечны республиканские «любимцы» толпы. Они возводятся массой в ранг властвующих на пике народного восторга, только силой количественной, и буквально через несколько лет уже почитаются этой же толпой как «враги», ненавидимые всеми.

Фото: Rob Crandall / Shutterstock.com

И как долго могут править цари и короли, взошедшие на престолы своих царственных предков в юности и умирающие в глубокой старости? А династии, правящие столетиями, разве они могут держаться многомятежной любовью масс? Их власть покоится на совершенно другом основании.

Читайте также:

Государство как союз власти и нации: Монархическая идеологияКакую роль играют отношения власти и народа? О важности нравственной адекватности власти и добровольности...

Общество

Можно как угодно относиться к религиозному началу в человеческой истории. Но именно оно даёт самую стабильную и глубокую основу Верховной власти. Если, конечно, народ разделяет те же религиозно-мировоззренческие установки, что и автократор.

Ни один республиканский лидер не способен продержаться у власти сколько-нибудь долго без формирования особого «культа личности», хотя бы отчасти говорящего о его особой избранности. Но чаще всего многолетний республиканский лидер становится диктатором (что, кстати, далеко не всегда плохо для населения), так как демократическая власть не предполагает «небесной санкции», а исходит лишь из воли «народного избранничества» или узурпации.

Различия монархий от истинности религиозного идеала

Религиозный монотеизм лучше всего способствует появлению Монархии. Многобожные языческие культы, за исключением культа предков, этому мало благоприятствуют. Впрочем, язычество вообще плохой религиозный драйвер для развития общества и появления государства.

Но главное отличие монархий друг от друга — в нравственном их содержании. Эти различия происходят от степени религиозной истинности их нравственного идеала.

Так, исламские монархии, в силу принципиальной отдельности небесного и земного миров, имеют весьма смутное представление о неведомой, не общающейся с людьми небесной силе. В результате и властные исламские режимы чаще носят деспотический, произвольный характер.

Читайте также:

Власть и государство как политические аксиомы: Монархическая идеологияПоследние сто лет сильно затуманили в нашей стране идею государства. Чтобы двигаться дальше, необходимо...

Общество

Нравственные установки христианства сформировали наиболее чистую форму Монархии. Христианский характер власти проявлялся прежде всего в том, что сама верховная власть по доброй воле проникалась христианскими нравственными идеями и пропитывала ими своё законодательство и государственное устройство. Обязав саму себя быть христианской властью, царская власть добровольно стала и покровительницей Православной Церкви, помогая ей в её мировой миссии проповеди христианства по всему миру и свидетельствуя о Христе вплоть до смерти.

Фото: akedesign / Shutterstock.com

Связь Монархии с социальным строем

Любая монархия наряду с религиозным мировоззрением связана с социальными слоями того общества, в котором она осуществляет своё властное служение. Социум, вырастая из монархических патриархальных, родовых рамок и становясь гражданским обществом, испытывает такую же потребность в согласовании массы частных и межсословных интересов, как и патриархальное общество.

Верховная объединяющая власть становится тем важнее в гражданском обществе, чем разнообразнее социальные силы развиваются в социуме. И эти разные силы можно соединять в единое государство только нравственным содержанием самой власти, диктатурой совести.

Наряду с культивированием нравственного идеала Монархия всегда заботилась об эффективной системе управления, соединяющей единство действия с высокопрофессиональной специализацией своей бюрократической машины.

Читайте также:

Двадцать причин уважать Русскую МонархиюНадо ли оставить Царскую Россию на помойке истории? Или без Монархии нет русского будущего?

История

Этого уровня специализации всегда не хватает демократии, которая пускает в такие специфически профессиональные области, как, например, законодательство, людей практически «с улицы». В законодатели в палаты Федерального собрания через выборы попадают люди по принципу верности партиям, а не исходя из своих специальных знаний, необходимых для законотворчества. Потому в демократии законы получаются и слишком многочисленны, и слишком запутанны для простых граждан.

Демократия всегда стремится к упрощению и уравнению, всякое культивирование интеллектуальности, служения, аристократичности ей не свойственно.

Монархическая «диалектика» неограниченности и самоограниченности

Одно из самых сложно понимаемых, мыслимых и оказывающихся при ближайшем рассмотрении мнимых «противоречий» — это триединство Бога, Государя и народа.

Власть Государя истинна, только когда она исходит, даруется от Бога, и возможна только тогда, когда народ искренне принимает власть Государя как свою, народную, представляющую его интересы.

И здесь нет никакой уступки идее народовластия или «народной воли». Любая власть становится возможной только тогда, когда её добровольно принимают подвластные граждане. И весь вопрос выбора принципа Верховной власти состоит в том, считает ли народ себя автономным от Бога или нет. Надеется он на Бога (монархический принцип), на лучших людей (аристократический принцип) или только на численное большинство (демократический принцип).

Читайте также:

Русские: Монархисты или республиканцы?У каждого народа своя форма государственности и свои предпочтения в принципе власти

Общество

Монархия может существовать, только если, с одной стороны, есть Воля Божия на дарование этой власти народу своему, а с другой, народной стороны, если есть воля на добровольное принятие, признание происхождения этой Верховной власти свыше, Волей Божией.

Монархия — государственно-организованный религиозный земной путь к спасению в вечности. Монархия — религиозно мотивированный государственный строй, земное подножие Царства Небесного, а потому не может существовать без верующих граждан.

В этом смысле Монархия представляет не столько народ, сколько тот религиозный идеал, который разделяется народным сознанием, но является представителем высших небесных сил на земле.

Монархия — властная делегация Божией Милостью, а не многомятежным человеческим хотением, как говорил Царь Иоанн Грозный. Не источник количественной мощи нации, а божественного Вседержительства.

И этой делегацией Власть Монарха становится Верховной по отношению и к государству, и к объединённому ею народу.

Монархия имеет тем более чистый монархический нравственный идеал, чем более правильной, истинной верой она является представителем.

При Монархии весь народ есть слуги Божии. Все — от Царя до последнего гражданина — несут свою службу Божию. В этом единении в Боге и есть единство Царя и народа. И только в этом единстве и есть мощь добровольного подчинения народа власти Царской и одновременно самодержавная мощь и неограниченность власти Государей.

Читайте также:

Монархи - лучшие дипломатыНеобходимость соблюдения тайны, быстроты принятия решений, обладания властью и всей информацией делали лучшими...

Царский год

Царской власти характерна неограниченность, независимость в отношении народных желаний и одновременная самоограниченность общим с народом религиозным идеалом.

Какая власть по-настоящему абсолютистская?

Монархическую власть часто называют абсолютистской, ничем не ограниченной, самовластной. При более глубоком взгляде власть Монарха идеократически ограничена религиозным идеалом и степенью народного подчинения.

Напротив, властью, имеющей абсолютистский образ, скорее можно назвать демократию. Власть народа жёстко зависит только от большинства народа, берет своё начало, истекает из самого народа и ничем не ограничена в своих желаниях. Власть эта практически сливается с государством, то есть эта власть неизбежно склонна к тоталитарности, к контролю всех сфер жизни в обществе.

Монарх не может быть сильнее массы народной, как единица не может быть сильнее некоего множества. Народ же обладает силой количественной, которая легко может становиться Верховной властью. Но именно когда народ подчиняется высшей силе, воле Божией, тогда и может возникать Монархия.

Фото: Sergey Zuenok / Shutterstock.com

Монархия и республика: Божье дело и человеческое дело

По сути, реальными источниками Верховной власти являются только два властных источника: Бог и народ (масса).

Читайте также:

Монархия — идеал правильного государстваМонархия была воспитана, выкована в русской истории как "власть правды", как идеал правильного православного...

Общество

Аристократия по-своему есть либо узурпация количественной власти массы, либо временный период управления лучших, хитрых или богатейших. При аристократическом образе правления масса убедилась — или была принуждена к тому, что «лучшие», аристократически избранные стали властвовать над народом, гражданами. Не поэтому ли аристократии редки в истории и чаще всего носят торгово-финансовый характер?

Более распространённой в истории является властная дихотомия — Монархия и Республика, Божье монархическое дело и человеческое республиканское дело.

Присущая в большей или меньшей степени всем республикам идея автономности человека от Бога — это то, за что люди были изгнаны из рая. Это та же непослушная гордыня — «будем как Боги», тот же бесовский соблазн.

Демократия — это попытка автономии от воли Божией. Монархия — это автономия от воли народа.

В России конца XIX — начала XX столетий Верховная власть религиозно-нравственно просветлялась, а народ (особенно интеллигенция и правящий слой), напротив, регрессировали в своём религиозно-нравственном состоянии. Произошло разновекторное движение, приведшее к психологическому разнонаправленному конфликту целеполаганий в деятельности Верховной власти и общественности. Борьба революционной общественности с Верховной властью в конце концов привела к смене политической веры с монархической на республиканскую.

 

Митрополит Иоанн (Снычев) о Православном Царе



Да, государством должен править Помазанник Божий, монарх. Но не станет ли призванный впопыхах, без должного духовного разумения и соборного рассмотрения царь тем, от кого предостерегает нас апостол, о котором сказано в Апокалипсисе? Таковы мои опасения, но они не отменяют того очевидного факта, что для пользы России необходимо, чтобы Русское государство возглавил человек глубоко верующий, православный, пребывающий в духовном единстве с народом, составляющий с народным телом одно целое.

Фигура Помазанника Божия, Русского Православного Царя есть… видимый символ признания русским обществом своего промыслительного предназначения, живая печать Завета, олицетворение главенства в русской жизни Заповедей Божиих над законами человеческими. Отсюда, кстати, и самодержавный характер царской власти — не земной, но небесной, по слову Писания: «Сердце царя — в руце Господа… Куда захочет, Он направляет его» (Притчи 21:1).

Помазанник Божий, он свидетельствует собой богоугодность государственной жизни народа, является той точкой, в которой символически соединяются небо и земля, Царствие Божие и человеческое. В своем царском служении он «не от мира сего», и поэтому перед ним, как перед Богом, все равны, и никто не имеет ни привилегий, ни особых прав. «Естеством телесным царь подобен всякому человеку. Властию же сана подобен… Богу. Не имеет бо на земли вышша себе. Подобает убо (царю) яко смертну, не возноситися, и, аки Богу, не гневатися… Егда князь беспорочен будет всем нравом, то может… и мучити и прощати всех людей со всякою кротостию», — говорится в одном из сборников второй половины XVI века.

Русский Государь не есть царь боярский. Он не есть даже царь всесословный — то есть общенародный. Он — Помазанник Божий.

Верховная власть православного Государя одновременно есть покровительница народных святынь и гарантия политической стабильности общества, непреодолимая преграда на пути разрушительных партийных склок, вернейшая защита России от безпредела амбициозных и властолюбивых политиканов, рвущих страну на части во имя удовлетворения своих сребролюбивых и тщеславных вожделений.

 

Личность и государство

​​​​​​​

.


А.М. Величко

Дуализм, который неизменно возникает в государственной идее Запада между светскими и духовными началами под влиянием католицизма и протестантизма, требовал принципиального разрешения конфликта, хотя бы и за счет того, чтобы признать религиозные истины недостаточным источником для организации человеческого общежития.

И если, каждая из указанных конфессий разрешала эту проблему таким путем, что в католицизме духовная власть полностью подчиняла себе светскую, а в протестантизме светская власть полностью вбирает в себя власть духовную, то результат неизменно оказывался явно не в пользу идеи свободной личности.

Свобода воли отрицается и в одном, и в другом случаях, власть - как бы она ни называлась, - оказывает ничем не ограниченное воздействие на сферу личных интересов индивида, который ничего не может ей противопоставить. Религия, некогда поднявшая на необычайную высоту духовную жизнь человека, единственная, признавшая его образом и подобием Божиим, в католицизме и протестантизме оказывается силой, способной стать верным спутником самого свирепого тиранства.

Не случайно историческое становление абсолютистских государств Западной Европы, где, как и на мусульманском Востоке, “есть один свободный человек - государь, а все остальные - рабы", приходится на XVI - XVII вв., когда протестантизм как мощное религиозное течение получает наконец полные права и превращается в одну из самых многочисленных религиозных конфессий.

Поэтому в своем последующем развитии наука ставит перед собой глобальную по масштабам и последующим результатам задачу - полностью отказаться от религиозных начал в государственном строительстве и обосновать теорию справедливого человеческого общества исключительно на основе Разума.

Эта революция духа касается в первую очередь переосмысления таких основных вопросов, как существа человеческой природы, существо государства и идеальный способ его организации. Нельзя сказать, что светская наука должна была тратить время на отыскание каких-то качественно новых начал политического общежития. Идеи народовластия, демократии, но - одновременно с этим - основная мысль религиозного сознания Запада, что человек не может и не должен жить вне государства, вне коллектива, вне общины, воспринимается новым веянием без каких-либо существенных ограничений. Собственно сказать, перед нами старые идеи, но с новым опытным содержанием, применяемые в несколько необычном для католицизма и протестантизма контексте - внерелигиозном.

Между тем, как показывает история политической мысли, даже в самых крайних своих антирелигиозных настроениях светская наука, занятая проблемой нового обоснования человеческой личности, не смогла вполне освободиться - по крайне мере, на ранних своих стадиях - от осознанного или подсознательного понимания необходимости использовать религиозные начала для решения поставленной задачи.

В общих чертах специфика нового воззрения на личность заключается в тех методологических ограничениях, которые зарождаются в особом понимании христианских догматов в средние века, в поиске новых, альтернативных заложенным в христианском учении способов конструирования общественно-политических отношений и придании отдельным институтам качественно иного, чем ранее, значения.

Если духовная сфера представляется независимой от индивидуальной воли лица, поскольку в ней царствует мировой закон предопределения и спасение “избранных” нуждается не в духовном подвиге, но лишь в следовании известной форме и правилам поведения, то в первую очередь возникает необходимость открыть метод, который бы позволял выявить эти должные формы и правила.

Как известно, наиболее полно этим требованиям удовлетворяет рационализм, или, назовем произвольно для более точного указания на существо его направленности и целей настоящей работы, - антитеологизм, как набирающая силу попытка научного обоснования мира и научного открытия наиболее гармоничных форм человеческого общежития (сциентизм).

В свою очередь, должные или правильные правила поведения возникают как следствие нового понимания религиозной идеи свободы человека - включая содержание понятия свободной воли, - в значительной степени лишенные своего первоначального духовного характера. Именно они должны обеспечить ту прочную основу, при которой, во-первых, недосягаемой для любой власти остается право свободной совести - основа “избранности” истинно верующего человека, и, во-вторых, организованный людьми общественный порядок будет соответствовать предложенным нормам поведения “избранной” группы людей.

Поскольку же католицизм и протестантизм, хотя и каждый по-своему, имеет явно выраженную склонность к особому пониманию политической и социальных сфер деятельности, придают им значение институтов, чье воздействие, по существу, формирует духовную характеристику личности, то и новая система ценностей, в лице либерализма и социализма, развивается по такому же точно пути.

Нетрудно предположить, что подобная интерпретация идеи свободной воли и новое понимание потенциальных возможностей человека немыслимы без признания той аксиомы, что мир, или мировой закон, управляющий вселенной, не только может быть познан человеком на основе законов разума, но и может быть изменен им в соответствии с ними.

Вместе с этим отрицается то понимание человеческой личности, которое было дано Христом. “Старая” система ценностей была сориентирована на религиозные идеалы и рассчитана на “невежественного”, “нецивилизованного” человека, считает либеральная и социалистическая наука. “Новая” система ценностей предполагает иного субъекта восприятия. Новый человек есть человек-творец своего счастья, в том именно понимании, что выполнение поставленной религиозной задачи, которую мы обозначили выше (духовное самосовершенствование и окончательное спасение), возможно только за счет познания мира и открытия его законов, а также путем правильной, т.е. основанной на объективных законах, организации общежития.

Рай, как Царствие Небесное, еще не исключается либерализмом, поскольку последний склонен признавать религиозность сферой субъективных “естественных” прав, но подразумевает уже и рай земной, как идеальное и гармоничное человеческое общество. В социалистических учениях пропорции несколько меняются, но общая тенденция остается прежней: ты можешь верить в Царствие Небесное, но должен создавать его и на земле.

Впрочем, это, наверное, наиболее мягкая постановка вопроса, и, как мы увидим в последующем, антирелигиозная тенденция принимает все более и более агрессивные формы.

Идеи политической свободы и порожденные ею политические институты, равно как и идеалы социальной свободы и социалистические институты, выступают уже как следствие указанного выше алгоритма мышления, но никак не наоборот. В последующем, когда идея религиозности принимает все более обмирщенный характер, духовная основа если и не исчезает, то, по крайней мере, забывается, хотя и не исчезает совершенно, как мы постараемся обосновать.

Не следует, однако, в отношении “право и права” видеть только одностороннюю связь, забывая, что перед нами - только один из аспектов западной религиозности. Возможность и - даже - необходимость разумного и самостоятельного обоснования политического тела - государства - сопрягается с тем пониманием существа политической власти, которое оно приобретает в католицизме - главным образом - и преемственно отражено в учениях протестантизма. Верховная власть уже не должна восприниматься как “Богом данная” по отношению к государям, и полномочия по ее осуществлению должны “распределяться” между всеми гражданами данного государства. В результате претензии на возможность определения правильной организации общества получают необходимый властный, принудительно-правовой оттенок, главное - безальтернативный и высший по своей природе, после чего вся идея в целом получает законченный вид.

Представим себе этот алгоритм мысли в виде следующего умозаключения. Спасение человека не зависит от него, но предопределено Богом изначально. Мировой закон, установленный Творцом, не может быть им изменен, но может быть понят человеком благодаря разуму. Для того чтобы спастись, необходимо вести строго определенный, “правильный” образ жизни. Последний возможен только при создании “правильного” государственного устройства, при формировании которого и может быть реализована свободная воля человека.

Отказ от следования этой идее порицается светской наукой и обществом, приводит только к тому, что “такой” человек уподобляется рабу своих пристрастий и привычек и теряет возможность спасения. Государь не обладает изначально всей полнотой политической власти, поскольку это признание должно привести к последовательному выводу о возможности с его стороны нарушения “моего” права верить в истинного Бога, чего, конечно, допустить нельзя. Поэтому следует считать, что его политическое право является совокупностью прав всех остальных граждан, которые и являются совокупными обладателями и носителями верховного в государстве права суверена.

Эти права до конца неотчуждаемы, поскольку сюда входит и право свободной совести, неотъемлемое по своему определению. Следовательно, отстаивание и реализация своих личных прав является подлинной обязанностью человека как мыслящего существа и истинно верующего христианина. Нетрудно, кстати, заметить, что “право восстания против неправедной власти”, легко выводимое из договорного понимания государственной власти, опять-таки полностью соответствует тенденциям, указанным выше, в частности, стремлению самостоятельного обустройства человеческого общежития, исходя из тех идеалов, которые формирует рационализм в новой системе ценностей.

Наиболее характерной чертой новых воззрений о человеческой личности является то, что индивид уже не может рассматриваться “сам по себе”. Сошлемся на классическое определение известного русского правоведа В. В. Леонтовича (1902 - 1959) о том, что “либерализм - это осуществление свободы личности... система индивидуалистическая, дающая человеческой личности и ее правам превосходство над всем остальным”.

Исходя из содержания понятия, следовало бы предположить, что индивидуализм должен мыслиться в первую очередь как такая совокупность воззрений, где оценка человеческой личности не зависит от каких-либо политических и социальных институтов, сама выступает как наивысший критерий оценки их деятельности, представляет самостоятельную ценность “всегда и везде”.

Между тем со времен становления и развития светской науки, со времени признания религии не единственным, а, скорее, второстепенным источником познания (в лучшем случае) индивидуальная личность перестает рассматриваться изолированно от общества и государства, или, одним словом, - от “коллектива”.

По замечанию известного французского исследователя XIX в. А. Мишеля, едва ли не самой характерной чертой воззрений мыслителей, традиционно считающихся основателями либерализма, является признание особой роли государства в части обеспечения личных прав граждан. “Индивидуализм Канта, подобно индивидуализму Руссо и всего XVIII в., далеко не отвергает вмешательства государства, лишь бы только оно шло в пользу прав индивидуума, а не во вред ему... Все индивидуалисты призывают на помощь государство”.

Это увлечение “справедливым” государством, которое должно основывать свою деятельность на началах Разума, в противовес государству, основанному на теологических началах, получает всеобщее распространение.

Правда, на первой стадии своего развития светская наука вовсе не склонна отрицать роль религии и Священного Писания. Напротив, идея естественных прав личности проходит первоочередную “проверку” на текстах Ветхого и Нового Заветов, из содержания которых выводятся аргументы в ее пользу как основополагающей для либерализма. Вместе с тем несложно заметить, что роль религии как “альфы и омеги” свободы лица в христианском ее понимании, становится все менее и менее заметной в сравнении с другими институтами. Как минимум это выливается в традиционный религиозный индифферентизм, который присущ практически всем разветвлениям либерализма.

Государство уже не мыслится так категорично, как ранее, - “христианское” и “нехристианское”, все большее значение получает идея государства, основанного на разуме, где религия не имеет основополагающего значения. Разумеется, некоторые пристрастия сохраняются, но их влияние крайне незначительно. “Если Бог Всемогущ, то Он непреодолим, а значит, Он справедлив во всех своих действиях... Зачем человеку тревожиться по поводу того, предназначено ему быть спасенным или нет? Пусть он живет праведно и честно в соответствии с религией своей страны, полагаясь в остальном на Бога, Который может сделать с ним все что угодно”.

Несложно заметить в этих словах английского философа Т. Гоббса (1588 — 1679) явное стремление к тому, чтобы передать такие прерогативы Римской церкви, как “непогрешимость, несомненность и единство”, верховной власти нации, “каких бы убеждений она ни придерживалась”. Более того, по мнению указанного автора, данные прерогативы должны быть изъяты не только у Церкви, но и у Священного Писания, что выглядит вполне революционным и свидетельствует не только о внутреннем разрыве с церковью, но и о внешнем.

"ХРИСТИАНСТВО И СОЦИАЛЬНЫЙ ИДЕАЛ"

НАЧАЛО КОНЦА РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ

Протоиерей Владислав Цыпин

 

 

100 лет назад, в конце февраля – начале марта 1917 года, произошли события, которые в молниеносно короткий срок изменили государственный строй России и послужили запалом для смуты, превзошедшей по масштабу потрясений ту, которую наша страна пережила и преодолела тремя веками раньше. Эти события названы были Февральской революцией. Разрушение Российского государства, начатое в феврале 1917 года, продолжалось в течение еще нескольких лет, сопровождалось чредой государственных переворотов, среди которых обыкновенно выделяют тот, что пришелся на октябрь 1917-го, но начало катастрофе положено было все-таки не в октябре, а в феврале.

Что именно произошло в эти последние зимние дни 1917 года? В историографии сложилась традиция вести отсчет революции с 23 февраля (8 марта), когда в Петрограде на фоне массовых забастовок состоялись протестные демонстрации, среди участников которых особенным буйством отличились женщины, возмущенные тем, что им пришлось подолгу простаивать в очередях («хвостах», как говорили тогда) за хлебом и многим из них этот хлеб не достался: из-за снежных заносов возникли транспортные трудности с доставкой муки в столицу. 24 февраля в газетах появилась официальная информация о том, что хлеба в Петрограде достаточно, что военное интендантство выделило из своих запасов муку для продажи, но волнения не улеглись: демонстрации продолжались и под влиянием оппозиционных и радикальных партийных агитаторов приобретали политическую направленность – появились лозунги «Долой самодержавие!» и «Долой войну!». В демонстрациях, как всегда, участвовали и распропагандированные рабочие, и радикально настроенные студенты, и профессиональные революционеры из разных партий. В столице и раньше, несмотря на то, что шла война, устраивались подобные акции, полиции, однако, удавалось справиться с волнениями, не давая им перерасти в мятеж, но в февральские дни 1917 года полиция оказалась бессильна навести в городе порядок. Демонстранты вступали в драку с полицейскими и, превосходя их числом, во многих случаях избивали и калечили их. Для восстановления порядка из казарм было выведено несколько частей петроградского гарнизона, однако в ряде случаев солдаты отказывались выполнять приказы по разгону буйствовавших демонстрантов.

Когда императору Николаю II доложили об опасном развитии событий в Петрограде, он адекватно оценил угрозу и срочно телеграфировал министру внутренних дел А.Д. Протопопову и командующему столичным военным округом генералу С.С. Хабалову: «Повелеваю завтра же прекратить в столице беспорядки, недопустимые в тяжелое время войны с Германией и Австрией». С самого начала войны и до конца своего правления святой царь Николай высшей целью считал достижение победы, подчиняя ей все другие соображения политического характера. Исполняя волю царя, генерал Хабалов приказал командирам полков и начальникам полицейских участков арестовывать зачинщиков демонстраций, а в крайних случаях при столкновениях с буйными демонстрантами применять огнестрельное оружие. Он сказал тогда: «Когда на флагах надпись “Долой самодержавие!” – никакой хлеб не успокоит». До сотни участников беспорядков было арестовано, в нескольких случаях полицейские и солдаты открывали огонь. Среди демонстрантов были десятки убитых и раненых. При этом, однако, умножились случаи неисполнения солдатами приказов своих командиров. Поэтому аресты произведены были и в воинских частях, но эти аресты не пресекли неповиновение нижних чинов приказам командиров, и в конце концов протестные настроения вылились в военный мятеж.

27 февраля (12 марта) взбунтовался Волынский полк. Этот день и есть начало революции

27 февраля (12 марта) взбунтовался лейб-гвардейский Волынский полк. Этот день и должен считаться началом революции, до тех пор разыгрывался ее пролог. Спичку к пороху поднес старший унтер-офицер Волынского полка Тимофей Кирпичников, который сагитировал солдат своей части не выполнять приказ о подавлении беспорядков. Один из участников бунта рядовой Константин Пажетных рассказывал позже в своих «Воспоминаниях» о том, что произошло тогда в казармах Волынского полка:

26 февраля «унтер-офицер Кирпичников прочитал нам приказ: завтра снова построить команду в 7 часов утра. В это время в темном отдаленном уголке казармы собрались восемнадцать человек из нижних чинов… и все восемнадцать… решили: завтра повернем все по-своему!.. 27 февраля в 6 часов утра команда в 350 человек уже была построена. Выступил Кирпичников, обрисовал общее положение и разъяснил, как нужно поступать и что надо делать. Агитации почти не потребовалось. Распропагандированные солдаты как будто только и ждали этого… В это время в коридоре послышалось бряцание шпор. Команда насторожилась и на минуту замерла. Вошел прапорщик Колоколов… Вслед за ним вошел командир Лашкевич. Все насторожились. Воцарилась тишина. На приветствие “Здорово, братцы!” грянуло “ура” – так мы раньше договорились… Лашкевич обращается к унтер-офицеру Маркову и гневно спрашивает, что это означает. Марков, подбросив винтовку на руку, твердо отвечает: “"Ура" – это сигнал к неподчинению вашим приказаниям!” Застучали приклады об асфальтовый пол казармы, затрещали затворы. “Уходи, пока цел!” – закричали солдаты…

 

 

Потеряв надежду усмирить команду, Лашкевич и Колоколов выбежали в дверь. В коридоре они встретились с прапорщиком Воронцовым-Вельяминовым, и все трое обратились в бегство. Марков и Орлов быстро открыли форточку в окне, уставили винтовки, и, когда тройка офицеров поравнялась с окном, раздались два выстрела. Лашкевич, как пласт, вытянулся в воротах… Весь отряд под командой Кирпичникова вышел во двор… Освободили арестованных с гауптвахты. Немедля послали делегатов в ближайшие команды с предложением влиться в нашу восставшую часть».

Унтер-офицер Кирпичников вскоре стал прославленным героем победившей революции. Он был произведен в подпрапорщики. Временное правительство чествовало его как «первого солдата, поднявшего оружие против царского строя». Генерал Л.Г. Корнилов лично вручил ему Георгиевский крест на красном банте. Князь Н.Д. Жевахов писал о нем: «…Я не видел человека более гнусного. Его бегающие по сторонам маленькие серые глаза, такие же, как у Милюкова, с выражением чего-то хищнического, его манера держать себя, когда, в увлечении своим рассказом, он принимал театральные позы, его безмерно наглый вид и развязность – всё это производило до крайности гадливое впечатление».

Князь Жевахов: «Определенно называлось имя английского посла сэра Бьюкенена как одного из главных руководителей революции»

Точно не известно, кто все-таки убил штабс-капитана Лашкевича. Эмигрантский писатель Иван Лукаш сообщал, что, по словам самого Кирпичникова, он только приказал Лашкевичу покинуть казарму, после чего солдаты «бросились к окнам, и многие… видели, что командир внезапно широко раскинул руки и упал лицом в снег во дворе казармы. Он был убит метко пущенной случайной пулей!» «Метко пущенная случайная пуля» – это, конечно, шедевр наблюдательности. Но убийство офицера и в самом деле могло быть делом провокаторов, не находившихся тогда в казарме. В любом случае провокаторы со стороны были замешаны в событиях тех дней. Как писал уже цитированный здесь свидетель событий князь Жевахов, «27 февраля… появились грузовики, развозившие по всем частям города революционные прокламации… Определенно называлось имя английского посла сэра Бьюкенена как одного из главных руководителей революции».

Ну а зачинщик военного мятежа Кирпичников плохо кончил. Превознесенный деятелями Февраля, он горой стоял за Временное правительство, и когда оно пало, он тщетно пытался сагитировать солдат выступить в его поддержку против большевиков. В ноябре 1917 года Кирпичников бежал от большевиков на Дон, где тогда формировалась Добровольческая армия. Но случайно или не случайно он попал в часть, которой командовал полковник А.П. Кутепов: в феврале 1917 года он был одним из последних офицеров, выполнявших волю Императора и участвовавших в противодействии взбунтовавшимся войскам гарнизона. Кутепов в своих «Воспоминаниях» передал состоявшийся у него тогда разговор с Кирпичниковым:

 

Кирпичников Тимофей ИвановичКирпичников Тимофей Иванович

«Однажды ко мне в штаб явился молодой офицер, который весьма развязно сообщил мне, что приехал в Добровольческую армию сражаться с большевиками “за свободу народа”… Я спросил его, где он был до сих пор и что делал, офицер рассказал мне, что был одним из первых “борцов за свободу народа” и что в Петрограде он принимал деятельное участие в революции, выступив одним из первых против старого режима. Когда офицер хотел уйти, я приказал ему остаться и, вызвав дежурного офицера, послал за нарядом. Молодой офицер заволновался, побледнел и стал спрашивать, почему я его задерживаю. “Сейчас увидите”, – сказал я и, когда наряд пришел, приказал немедленно расстрелять этого “борца за свободу”».

 

Тело расстрелянного Кирпичникова было брошено в придорожную канаву.

Между тем после убийства штабс-капитана Лашкевича для восставших солдат Волынского полка мосты были сожжены. За содеянное они, по законам военного времени, подлежали расстрелу, и терять им уже было нечего. Когда ранее демонстранты звали солдат, тех, кто, вероятно, сочувствовал им, присоединиться, солдаты отвечали отказом, резонно говоря: «Вы вернетесь к себе домой, а мы – под расстрел». Теперь, после убийства штабс-капитана, волынцы видели один для себя выход – побудить к мятежу другие полки столичного гарнизона. Агитация удалась в лейб-гвардии Павловском, затем в Литовском гвардейском полках и в других частях. В большинстве полков петроградского гарнизона настроение было примерно такое же, как и в Волынском полку.

В историографии, советской и либерального направления, февралистской, существует банальное и ложное объяснение этого рокового обстоятельства: мол, солдаты не хотели стрелять в своих товарищей и братьев, потому что сочувствовали им. Но до тех пор, в особенности в ходе провалившейся революции 1905–1907 годов, солдаты, за редкими исключениями, выполняли приказы по наведению порядка. И в ходе Великой войны в действующей армии проявления неповиновения были редки, фронтовики, верные присяге, воевали с врагом, как и в прошлые войны, проливая кровь за Веру, Царя и Отечество. А с другой стороны, когда в стране развязана была гражданская война, люди, вовлеченные в нее, в течение без малого трех лет куда как легко стреляли в своих братьев, похоже, не испытывая при этом особых угрызений совести, так что причина военного мятежа крылась вовсе не в мнимом пацифизме солдат и не в их мнимой классовой солидарности с бастовавшими питерскими рабочими.

Дело в том, что незадолго до этих событий по питерским гарнизонам пронесся верный слух, что командование собирается направить большую часть расквартированных в столице офицеров и солдат на фронт, заменив их военнослужащими, которые к тому времени уже два с половиной года находились под огнем противника на линии фронта. Такой размен вызывал недовольство и возмущение у нижних чинов петроградского гарнизона, чья участь до тех пор была не в пример отрадней, чем у фронтовиков. Участием в мятеже они заслужили славу героев революции, их чествовали и прославляли политики, временные министры и генералы. Когда же полгода спустя председатель Временного правительства А.Ф. Керенский попытался из-за трудной ситуации на фронте наконец отправить последний резерв – прижившихся в столице «героев» – на фронт, эти герои в большинстве своем стали на сторону той партии, которая давно уже вела антивоенную пропаганду и обещала «мир народам». Петроградский гарнизон сверг Временное правительство и вручил власть «миротворцам» – большевикам.

Через несколько часов после начала мятежа вся Выборгская сторона оказалась в руках восставших полков. Затем взбунтовавшиеся части по Литейному мосту переправились на левый берег Невы. Генерал С.С. Хабалов и военный министр М.А. Беляев сосредоточили надежные части в центре столицы. По их приказу отряд из 1000 офицеров и солдат под командованием полковника лейб-гвардии Преображенского полка А.П. Кутепова был направлен для разгона демонстрантов, в самый эпицентр бунта, но отряд увяз в многократно превосходившей его толпе, с которой смешались вооруженные мятежники, и вынужден был отойти.

К середине дня 27 февраля большая часть города оказалась в руках мятежников. В разных концах столицы слышалась стрельба. Солдаты убивали командиров, пытавшихся удержать их от мятежа, на улицах жертвами суда Линча пали сотни полицейских – городовых. Некоторые из них были зверски растерзаны в ходе «бескровной и великой» революции.

Под контролем мятежников оказался Таврический дворец, куда спешно прибыло несколько десятков депутатов незадолго до этого распущенной Императором Государственной Думы. Одни из них исполнены были тревоги и обескуражены, другие ликовали, третьи явным образом не понимали, что происходит и во что в конце концов выльется бурный ход событий. После короткого совещания перевозбужденных политиков решено было образовать «Временный комитет Государственной Думы» из наличного состава депутатов, принадлежавших к разным фракциям, под председательством М.В. Родзянко, который возглавлял распущенную Думу. В воспаленном воображении думцев, представлявших в основном кадетскую партию и «прогрессивный блок», возникла фантастическая идея, что волнения в Петрограде вызваны роспуском Думы и что эти волнения улягутся, когда возымеют успех, то есть Дума возобновит сессию в полном составе и принудит царя дать согласие на «ответственное министерство» – под этим слоганом подразумевалось формирование правительства, ответственного перед Думой, то есть из депутатов партии или блока партий, составляющих думское большинство, как это заведено у «взрослых» – в государствах зрелого парламентаризма. Обнаруженная в столь оригинальном взгляде на ситуацию степень хлестаковского самообольщения и политической слепоты, составлявших родовые черты классического российского либерализма, зашкаливала.

 

Торжественное заседание в Таврическом дворце, посвященное Первой Государственной Думе. Выступление председателя Государственной Думы М.В.Родзянко.27 апр 1917Торжественное заседание в Таврическом дворце, посвященное Первой Государственной Думе. Выступление председателя Государственной Думы М.В.Родзянко.27 апр 1917

 

Тогда же, 27 февраля, в Таврический дворец пришли освобожденные из тюрем и находившиеся на свободе политические деятели левого направления, к которым примкнули думские депутаты-социалисты: меньшевики и трудовики. Посовещавшись, они образовали «Исполнительный комитет Совета рабочих депутатов». Этот комитет разослал своих агентов по питерским заводам, с тем чтобы срочно провести выборы в состав самого совета по квоте: 1 депутат от 1000 рабочих. К 7 часам вечера скоропалительно избранные рабочие депутаты стеклись в Таврический дворец, ставший своего рода штабом революции. На своем первом заседании вечером 27 февраля совет, который вскоре потом, включив представителей мятежных частей питерского гарнизона, стал называться Советом рабочих и солдатских депутатов, избрал своим председателем меньшевика Н.С. Чхеидзе. Так в одном дворце водворились два явочным порядком образованных самочинных учреждения, каждое из которых претендовало на верховную власть или, по меньшей мере, на участие в ней: Временный комитет Государственной Думы и Петроградский Совет.

Вечером того же дня в Мариинском дворце заседал Совет министров во главе со своим председателем князем Н.Д. Голицыным. Министры, подавленные происходящим, не были в состоянии принять решения, которые бы переломили роковой ход событий. У них возникла иллюзорная надежда, что делу может помочь отставка министра внутренних дел А.Д. Протопопова, который был одиозной фигурой в глазах оппозиционных думцев, считался у них ренегатом, потому что раньше сам принадлежал к кадетам, но о котором взбунтовавшиеся солдаты едва ли вообще имели отчетливое представление. Государь, которому доложили о распоряжении Протопопову «сдать должность по болезни старшему товарищу министра», то есть своему заместителю, ответил телеграммой князю Н.Д. Голицыну: «Перемены в личном составе при данных обстоятельствах считаю недопустимыми». В этой скоропалительной отставке он усматривал бесполезный унизительный жест в сторону оппозиции, демонстрировавший слабость, когда мятежу надо было противопоставить волю к его подавлению.

Днем раньше, 26 февраля, состоялось ранее запланированное заседание Святейшего Синода. В отсутствие обер-прокурора Н.П. Раева правительство на нем представлял его товарищ (заместитель) князь Н.Д. Жевахов. Перед началом заседания Жевахов, по его собственным словам, предложил первенствующему члену Синода митрополиту Киевскому Владимиру «выпустить воззвание к населению с тем, чтобы таковое было не только прочитано в церквах, но и расклеено на улицах» Оно должно было стать «грозным предупреждением Церкви, влекущим в случае ослушания церковную кару». Священномученик Владимир, как писал князь Н.Д. Жевахов, сказал в ответ: «Это всегда так. Когда мы не нужны, тогда нас не замечают; а в момент опасности к нам первым обращаются за помощью».

Предложение товарища обер-прокурора не было принято потому, что оно сделано было не формально, до начала синодального заседания, к тому же обер-прокурор и тем более его помощники не составляли самостоятельную властную инстанцию – они представляли в Синоде Императора, от которого подобная инициатива не исходила. Кроме того, рассуждая об этом по существу, нельзя не признать, что подобное воззвание не могло иметь немедленного эффекта, а события развивались стремительно: среди участников политических демонстраций и военного мятежа лишь в исключительных случаях могли оказаться люди, готовые прислушиваться к голосу священноначалия, значительное большинство бунтовщиков не заметило бы синодального воззвания, а если бы и заметило, то проигнорировало бы его.

Утверждение, что епископат будто бы сознательно хотел изменения государственного строя, безосновательно

На следующий день с аналогичной просьбой к Синоду обратился уже сам обер-прокурор, но и он сделал это по своей инициативе, а не по указанию Государя, то есть действовал на свой страх и риск. Поэтому подобное воззвание, которое бы не возымело ожидаемого эффекта, но, несомненно, осложнило бы положение Церкви в тех условиях, что сложились при Временном правительстве, издано не было. Один из современных публицистов по этому поводу делает, мягко говоря, необоснованные заключения, что епископат будто бы сознательно стремился к изменению государственного строя, к упразднению самодержавия. Эта экзотическая версия радикальным образом расходится со всем, что известно нам из писем, мемуаров и других документов эпохи, с бесспорной очевидностью свидетельствующих о той тревоге, которую испытывали архиереи в эти страшные февральские и мартовские дни крушения православной империи и в последующие за ними месяцы и годы. Упомянутый здесь историк ссылается на цитированное место из «Воспоминаний» князя Жевахова, но сам Жевахов был далек от подобных инвектив, или, лучше сказать, инсинуаций. По его собственным словам, митрополит Владимир не выполнил его просьбы потому, что он, «подобно многим другим, не отдавал себе отчета в том, что в действительности происходило, и его ответ явился не отказом высшей церковной иерархии помочь государству в момент опасности, а самым заурядным явлением оппозиции Синода к обер-прокурору». Впрочем, предположение князя Жевахова, что священномученик Владимир недооценил опасности сложившейся ситуации, не представляется обоснованным.

Вечером 27 февраля войска, верные царю, были собраны на Дворцовой площади, но брат императора великий князь Михаил Александрович попросил находившихся там же генералов М.А. Беляева, С.С. Хабалова и М.И. Занкевича, назначенного командующим этими воинскими частями, отвести их в сторону Адмиралтейства, чтобы предотвратить обстрел, от которого могли пострадать Зимний дворец и эрмитажные коллекции. Войска были передислоцированы к зданию Адмиралтейства, а утром 28 февраля морской министр адмирал И.К. Григорович попросил генерала Занкевича не подвергать риску обстрела Адмиралтейство, где хранились ценные кораблестроительные чертежи, после чего офицеры и солдаты, остававшиеся верными до конца, числом около 1,5 тысяч, были распущены и разошлись. С этого момента весь Петроград оказался в руках мятежников. Начались аресты министров и других высокопоставленных сановников, продолжались бессудные расправы над полицейскими.

Столица империи была потеряна, но страна, за исключением нескольких городов, не была еще вовлечена в мятеж. Действующая армия оставалась в повиновении Императору и им поставленным военачальникам. Эпицентром событий становилась Ставка и штабы фронтов и армий. Дальнейший ход и исход мятежа зависели с этих пор от верности генералов присяге.

Протоиерей Владислав Цыпин

http://www.pravoslavie.ru/101513.html

3 марта 2017 г.

Присоединение Крыма. Интернет-журнал №4

А. Н. Боханов, доктор исторических наук

28 апреля 1791 года в России случилось малоприметное исторические событие, которое, тем не менее, потрясло современников и в последующие десятилетия стало в высшем свете темой воспоминаний, обсуждений и пересудов. В тот день состоялся легендарный "потёмкинский праздник". Так называли грандиозный прием, устроенный Григорием Александровичем князем Потёмкиным-Таврическим в своем Таврическом дворце в Петербруге. Лишь в феврале того года императрица Екатерина II подарила дворец своему соратнику, верному генерал-фельдмаршалу. И он решил отблагодарить венценосную покровительницу.

Почти три месяца неустрашимый победитель турок, присоединитель Тавриды был занят устройством "невиданного действа", для которого не жалел ни сил, ни средств. Благо денег было много; государыня не оставляла своими милостями. Несколько недель вокруг Таврического дворца происходила страшная суета. Сотни людей были заняты приведением в порядок прилегающей территории (сносились ветхие строения, устраивались газоны, мостились дороги), другие сотни работали внутри. Художники, краснодеревщики, скульпторы трудились день и ночь. Все держал под контролем сам хозяин, во все вникал, находил время распоряжаться везде.

Программа торжества, связанного с взятием мощной турецкой крепости Измаил ("ключ Дуная"), была составлена Потёмкиным. И наступил тот день, когда состоялся самый грандиозный бал в истории Российской империи. За несколько часов до прибытия государыни светлейший князь уже был в парадном облачении: на нем малиновый бархатный фрак, епанча из черных кружев. И везде бриллианты, бриллианты, бриллианты. Даже шляпа, подаренная императрицей, вся была расшита ими и весила без малого полпуда. Он держать ее долго не мог, утомлялся, и для того специального слугу рядом поставил...

Карета Екатерины II подъехала в вечерних сумерках. Князь отвесил земной поклон, сам помог выйти из экипажа, а затем повел в свои "сады Семирамиды". Во дворце все сияло и блестело: горело 140000 лампад и 20000 восковых свечей. Как только вошли в парадные двери хор запел величественный гимн "Гром победы раздавайся". Затем несколько десятков пар исполнили праздничную кадриль. Потом были еще балет и пантомима. А дальше началась прогулка по залам дворца.

Дивились гости, которых набралось до трех тысяч человек. Ничего подобного никто раньше не видел. Больше всех поражало зрелище в центральной, огромной "бальной зале". Здесь был устроен невиданный сад, напоминавший сказку из "Тысячи и одной ночи". Зеленый дерновый скат был обсажен цветущими апельсиновыми деревьями, кустами жасмина и розами. Среди ветвей виднелись гнезда соловьёв и других птиц, оглашавших сад пением. Между кустами располагались курильницы с благовониями и бил фонтан из лавандовой воды. В центре был устроен храм с жертвенником, на котором высилась статуя Екатерины II. Чуть поодаль размещался грот, а перед ним хрустальная пирамида с золотым вензелем царицы.

В полночь начался ужин, описать который, по обилию и изысканности явств, современники не сумели. Известно только, что Екатерине II прислуживал сам хозяин и ей с трудом удалось заставить его сесть рядом. Было около двух часов ночи, когда императрица собралась уезжать. Как вспоминал позднее поэт Г.Державин: "Потёмкин пал на колени перед своею самодержицею и облабызал ее руку, принося усерднейшую благодарность за посещение". Многие же гости оставались до утра и "танцевали приусердно".

В последующие дни только и разговоров было о том событии. В высшем свете у Потёмкина было мало сторонников. Его не любили. И он отродясь холеных придворных шаркунов не жаловал. Знал, что на него доносили, клеветали, в том числе и те, кто "делил ложе с государыней". Но князь на сомневался: государыня умная, самая умная из всех, кого он встречал; сумеет понять, где - правда, а где - ложь. У нее всегда хватало ума не путать опочивальню с кабинетом и разделять "привязанности сердца" и государственные дела. Поэтому и не пытался никогда оправдываться, или, уж тем более, кого-то обвинять для собственного благо расположения. Однажды, на вопрос французского посланника графа Сегюра:"Не страшится ли он своих врагов", ответил: "Я их слишком презираю, чтобы бояться".

Кроме влияния, еще не могли простить богатство. Потёмкина считали крупнейшим магнатом, хотя никто толком не ведал о размерах его состояния. Знали только, что щедрые дары Екатерины II - деньгами, землями, крепостными, драгоценностями, должностями и орденами - следовали постоянно. Расположение монарха всегда среди знати плодило зависть, недоброжелательство, сплетни. Царедворцы терялись в догадках. Уж давно и не состоял в "фаворитах", другие любезны государыне, а "одноглазый пират" все еще в фаворе.

Рассказывали, что этот выскочка, получив от царицы невиданные полномочия, стал практически неограниченным правителем огромных территорий, фактически всего Юга России, от реки Прут на Запада, до калмыцских степей на Востоке. Воздвигал там, по-своему усмотрению, города, строил верфи, корабли, завел целый двор, принимал иностранцев, и вообще вел себя как какой-нибудь восточный владыка. И все ему сходило с рук. Уж сколько раз императрице сообщали "о непотребных делах князя", надеясь, что вот, уж теперь-то, наверняка, звезда ненавистного временщика закатится. Ан, нет! Всегда выходил сухим из воды. Верно имеет какой-то магический ключ к сердцу царицы. Некоторые даже утверждали, что он "приворожил ее".

Но злоречивые придворные не принимали в расчет то, что особо ценила Екатерина II. Григорий - верный, надежный человек, на которого всегда можно положиться. А это дорогого стоит. Уж нагляделась она на нравы русские. Сколько кругом людей, море лести и уверений, а рассчитывать мало на кого можно. Все слова, все ложь. С Потёмкиным по-другому, он и сам другой. Нет, конечно, это русский, настоящий русский. Бесшабашная удаль, необузданный нрав - это при нем. Политеса в нем мало. Этого уже не исправишь. Порой и сама дивилась: как так получилось, что первый сановник империи больше походил на разбойника, чем на государственного мужа. Мог предстать перед важными иностранцами весь в золоте, в камзоле усыпанном алмазами, но нечесанным, в стоптанных туфлях на босую ногу. А то и вообще в халата, даже без нижнего белья, принять родовитого принца. Да и прилюдно гаркнуть так мог, что чуть стекла из окон не вылетали. И вкусы у него какие-то варварские: любит редьку, морковь, капусту, моченую клюкву, соленые огурцы, черный хлеб и квас. Всякие заморские явства переносит с трудом. Даже ананасы, редкое лакомство при дворе, и те презирает. Особая его радость - жидкие кислые щи. Эту жижу, как ей сообщали, он выпивает за день по несколько литров.

Но ведь умеет быть и другим. Перед ней предстает всегда в самом привлекательном виде, ничем своих привычек не проявляет. Когда надо, то и беседу умеет интересную вести и обворожительным может стать, а уж острослов какой - поискать. И по-французски умело говорит, и стихи, хоть по-гречески, хоть по-латински прочитает. Особо грека Плутарха и римлянина Овидия чтит. Книги собирает, большие деньги платит за редкие издания из Европы. И другими талантами не обделен. И сцену сыграет и песню пропоет и на лютне побренчит. На всю жизнь запомнила, как он один раз ей ангела представлял, так с ней колики сделались, чуть не скончалась от смеха. Потом несколько дней отходила.

Разбойник! Ему идет даже его одноглазие! Некоторые говорили, что он окривел в пьяной драке, другие, симпатизанты, уверяли - в бою, но Екатерина же знала истинную причину. Он сам ей рассказал, что в 1763 году взялся его лечить один лекарь, все какие-то компрессы на лицо ставил и так усердствовал, что "половины зрения лишил". После того Григорий чуть не в затвор ушел, на людях несколько месяцев не показывался и даже говорил, что в монастырь собирался удалиться. Но ничего, обошлось. Выдюжил. Да и как он там, в монастыре-то, обретался бы? Ведь без дамского общества долго жить не может. Угодник! У него здесь столько "викторий"; не меньше, чем в прочих делах.

Многое Екатерина II прощала Потёмкину. В нем было то, что правительницу подкупало: преданность и ей лично, и интересам империи. Честен и деловит. Когда дела обсуждают, говорит умно, часто один заменяет целую коллегию. В том уж не раз убеждалась. Какое дело не поручи, костьми ляжет, но выполнит, а если, что и не получится, то честно скажет, не будет валить вину на других. Один раз он уверял ее, что если государыня пожелает, то и "луну с неба достанет". Такой сможет. Смеясь ответила, что не станет этого поручать, иначе "мы все без лунного света останемся". Ну уж совсем серьезно не раз повторяла Потёмкину:"Я без тебя, как без рук".

В том, что этот удивительный человек появился у самого подножия трона и сыграл в истории России заметную и важную роль не было никакой закономерности. Век XVIII-й был богат такими историями. В круговерти военных баталий, победных маршей, дворцовых интриг и переворотов вдруг всплывало чье-то имя, совсем неожиданно появлялся некто, кто потом становился славой (или бесславием) России.

Потёмкиным запечатлелся в летописи Отечества не как блестящий придворный-интриган, не как баснословный богач-самодур, как его нередко изображали, а как государственный деятель большого масштаба. С именем этого человека связаны славные военные победы России, присоединение обширных южных территорий, их освоение, укрепление рубежей государства, создание черноморского флота. И на всех поприщах не жалел себя, делал все с максимальным размахом, видел перспективу и никогда не приписывал себе чужих заслуг.

Он ценил способных и талантливых, поддерживал и продвигал их. Знатность рода, чины и "придворные заслуги" не имели для него значения. Он отдавал предпочтение смелым и талантливым. И люди ценили это. Как писал ему А.В.Суворов:"Великая душа Вашей Светлости освещает мне путь к вящей императорской службе".

Происходил Григорий Александрович из дворян. Родился он 13 сентября 1739 года в селе Чижово Смоленской губернии в семье отставного полковника Александра Васильевича Потёмкина и его второй жены, Дарьи Васильевны (урожденной Скуратовой). Отец был деспотом, детей не жаловал, а над молодой супругой, которая была на тридцать лет его моложе, просто измывался. Но скоро семейный тиран сошел в могилу. Григорию еще не было и пяти лет, когда его взял на воспитание двоюродный брат отца Г.Л.Кисловский, занимавший видный пост в Москве: президента Камер-Коллегии. В первопрестольном граде мальчик провел свое детство.

Учился в частном пансионе, а затем в Московском университете. Первые годы отличался прилежанием и усердием, на промежуточном экзамене в 1757 году был даже удостоен золотой медали "за успехи в греческом языке и богословии". Затем с ним случилась, как сам говорил,"хандра": бросил заниматься, погрузился в чтение сочинений Отцов Церкви. Скоро последовала кара: в 1760 году "за ленность и нехождение в классы" его отчислил из университета.

Но к тому моменту юноша уже определился в жизни: он решил пойти на военную службу. В те времена дворянских недорослей записывали в различные военные полки в ранних летах. Потёмкин был зачислен в конную гвардию в неполные шестнадцать лет. В 1757 году получил капрала, через два года произведен в каптенармусы. К моменту изгнания из университета он уже вахмистр и в этом звании прибыл в Петербург, где начал службу ординарцем при принце Георге Гольштинском.

Тогда, вместе с наследником Петром Федоровичем, много в Россию понаехало надменных и алчных немецких "принцев-голодранцев", которые вошли в необычайную силу после воцарения Петра III в 1761 году. В гвардии роптали. Потёмкину тоже все это не нравилось и, когда летом 1862 года офицеры устроили заговор против Петра в пользу его жены Екатерины, то молодой вахмистр всем сердцем поддержал переворот. Он лично участвовал в событиях и находился в числе тех, кто конвоировал поверженного монарха из Ораниенбаума в Ропшу. Однако в его убийстве участия не принимал.

В те страдные июньско-июльское дни 1762 года его впервые заметила Екатерина II. Трудно было не заметить. Хоть в гвардии все были видными, но даже среди них Потёмкин выделялся своим двухметровым ростом. Но не только этим запечатлелся в памяти. В ночь перед переворотом собрал полки конной гвардии в поддержку новой правительницы. Не забыла она его после воцарения. Среди благодарственных наград, которыми осыпала своих сторонников, Потёмкин получил 400 душ крестьян, 10000 рублей, серебряный сервиз и придворное звание камер-юнкера.

В последующие годы никакой заметной роли он не играл. Его имя получило известность во время русско-турецкой войны 1768-1774 годов, в результате которой Россия впервые получила важные порты на Черном море и добилась признания независимости Крымского ханства от Турции. Потёмкин возглавлял сначала кавалерийский отряд, а затем стал "начальником всей конницы". Прославился смелыми и умелыми атаками.

Именно тогда его по-настоящему оценила Екатерина II, отправившая молодому офицеру собственноручное послание, где отметила его заслуги. "Любезному Отечеству службу любите", - заключила она. Потёмкину присваивается чин генерал-майора, как говорилось в указе императрицы, "за оказанную храбрость и опытность в делах". В 1774 году он вернулся в Петербург и с этого года приобщается к государственному управлению. Императрица его приняла раз, затем еще, и еще. Он ей нравится. Потёмкин становится близким ей человеком и входит в круг самых доверенных лиц, составлявших совет императрицы. Она начинает спрашивать его мнение, внимательно его слушает.

Царица благоволит к своему новому протеже, и не скрывает этого. Старые симпатии отринуты. Рассказывали, что когда, после приезда с войны, Потёмкин поднимался по главной лестнице Зимнего дворца, то встретил нахмуренного "первого фаворита" графа Григория Орлова. Потёмкин не нашелся ничего лучше, как задать опальному графу вопрос: "Какие новости?". И в ответ услышал: "Никаких, кроме того, что Вы вот наверх поднимаетесь, а я вниз схожу". У Потёмкина действительно началось восхождение к вершинам славы.

Награды и должности сыпались на Потёмкина, как из рога изобилия: генерал-адъютант, генерал-аншеф, вице-президент Военной коллегии, орден Святого Александра Невского, орден Равноопостольного Андрея Первозванного и наконец - титул графа. Он с благодарностью все это принимал, но если бы даже Екатерина II и не награждала "за усердие" дарами и знаками внимания, то трудно представить, чтобы он отказался бы от государственных занятий. Он "любил службу" и, хотя не был обделен тщеславием, но главная причина коренилась в другом: в силе и величии России. Этому готов был содействовать всегда и на любой должности. Царица же доверяла самые заметные и хлопотные. В январе 1776 года Екатерина поручила Потёмкину (в том году получившего и титул "светлейшего князя") заняться обустройством и развитием новоприобретенных южных районов империи. Он стал Новороссийским, Азовским, Астраханским губернатором, а еще Саратовским наместником. Фактически в его руках сосредоточилась вся полнота административной, военной и экономической власти на Юге Российской империи.

Последующие годы Потёмкин обустройством обширных территорий Северного Причерноморья. Но и другие важные государственные дела не проходили мимо. Князь стал инициатором военной реформы, которая давно назрела, но которую все никак не решались провести. Он решился. Была изменена военная форма. Раньше все было устроено на прусский манер: солдат облачали в тесные мундиры и парики "с косичками". Солдаты мучились, от париков у них часто случались кожные болезни. Теперь от этих несуразностей отказались.

Потёмкин добился отмены телесных наказаний в армии, запретил использовать солдат на частных работах командиров. В приказе по армии писал:"Господам офицерам объявите, чтобы с людьми обходились со всевозможною умеренностью, старались бы об их выгодах, в наказаниях бы не приступали бы положенных правил, были бы с ними так, как я, ибо я их люблю, как детей". Если раньше для большинства офицеров солдат являлся бессловесной скотиной, то при Потёмкине все начало меняться. Он лично следил за продовольственным обеспечением войск, за соблюдением санитарных норм. Такого в русской армии никогда не было.

Надо было изменять и систему военной защиты рубежей империи. Ранее эту функцию выполняли донские и запорожские казаки, среди которых власти центральной часто и не чувствовалось. Здесь слишком был силен дух разудалой вольницы, а после восстания Пугачёва стало ясно, что без должного присмотра казачество может быть не только опорой трона и империи, но и возмутителем спокойствия. Потёмкин поставил казаков под регулярное управление.

Князь прекрасно понимал, что для надежного,"вечного", закрепления России на Черном море, требуется решить две главные задачи: создать сеть военных укреплений и хозяйственно освоить эти девственные, но плодородные места. Важно, чтобы появилось постоянное население. Он бросает вызов дворянству и отказывается возвращать беглых крепостных крестьян, которые массами бежали на Дон и в малолюдные районы Юга. Теперь эти беглые должны были жить на новых местах. Сюда же началось переселение колонистов из Европы, главным образом из Германии. На Юге России им выделялась земля.

Началось интенсивное строительство. Города Херсон, Екатеринослав, Николаев возникли по инициативе и по плану, разработанному князем. И еще одно важное дело связано с его именем: присоединение Крыма.

Хотя в результате войны 1768-1774 годов Крымское ханство формально и перестало быть частью Турецкой империи, но на самом деле, как Потёмкин хорошо знал, Стамбул не перестал вмешиваться в крымские дела, а представители султана продолжали плести интриги против России, надеясь в будущем на реванш. Самым выгодным промыслом в Крыму уж давно являлась работорговля, по преимуществу захваченными русскими. С этим тоже нельзя было мириться. Князь писал императрице, что надо решать вопрос. Он считал, что "Приобретение Крыма ни усилить, ни обогатить Вас не может, а лишь только покой доставит".

Царица согласилась. В секретной директиве рекомендовала выполнить это намерение при "первой возможности", чтобы "полуостров Крымский не гнездом разбойников и мятежников на времена грядущие остался, но прямо обращен был на пользу государства нашего". Многие приближенные императрицы советовали начать военную компанию и захватить Крым. Но князь думал иначе. Он вообще был уверен, что не надо крови, не надо войны, когда можно использовать другие средства. Таким средством стали деньги. Он умело вел свою политику, щедро задаривал и подкупал нужных людей. Вскоре почти все окружение крымского хана превратилось в сторонников России, а затем и сам хан принес присягу на верность России. Случилось это в 1783 году.

В том же году Потёмкин заложил Севастополь, ставший главной военной базой России на Черном море. Князь положил начало строительству черноморского флота и его по-праву можно назвать создателем его. В письме Потёмкину, комментируя недовольные голоса за границей, императрица заметила: "На зависть Европы я весьма спокойно смотрю; пусть балагурят, а мы дело делаем".

Весной 1787 года Екатерина II исполнила давнюю просьбу Потёмкина и посетила новые районы России, в том числе и Крым. К моменту ее приезда в Севастополь на рейде стояла целая эскадра: 3 корабля, 12 фрегатов, 20 мелких судов, 3 бомбардирские лодки. Царица была в восхищении от всего. Видела новые города, с регулярными улицами, с церквами, казармами, присутственными местами, видела, что везде кипит работа. После посещения Херсона писала: "Благодаря попечению князя Потёмкина, этот город и этот край, где при заключении мира не было ни одной хижины, сделались цветущим городом и краем и процветание будет возрастать из года в год". И в других местах впечатления были самые благостные. Эскадра же в Севастополе - это вообще походило на сон.

Сопровождавший царицу австрийский император Иосиф II писал в Вену из Севастополя:"Императрица в восхищении от такого приращения сил России. Князь Потёмкин в настоящее время всемогущ, и нельзя вообразить себе, как все за ним ухаживают". По окончании поездки, царица пожаловала князю титул "Таврический" (через год он получил звание фельдмаршала). В письме сообщала:"Между тобою и мною, друг мой, дело в кратких словах: ты мне служишь, а я признательна, вот и всё тут; врагам своим ты ударил по пальцам усердием своим ко мне и ревностью к делам империи".

Только Екатерина II доехала до Петербурга пришло известие, что Турция предъявила ультиматум России. Среди главных требований - возврат Крыма. Наглое посягательство было отвергнуто и 13 августа султан объявил войну. Командующим русской армией царица назначила Г.А.Потёмкина. Та война продолжалась более четырех лет, была тяжелой, кровопролитной, но Россия одерживала одну победу за другой. Сам князь руководил военными действиями, многие другие военноначальники отличились. К концу 1790 года стало ясно, что окончательная победа близка. Все крупнейшие крепости турецкой армии на Кавказе и в Северном Причерноморье были взяты. Потёмким все время был на передовой линии, лично выезжал осматривал позиции, проявлял завидное хладнокровие и мужество. В приказе по армии предписывал:"Приказываю вам однажды и навсегда, чтобы вы передо мною не вставали, а от турецких ядер не ложились на землю".

Сам князь никогда не прятался, даже под пушечным огнем. В распахнутом фельдмаршальском мундире с большим портретом Екатерины II на груди, появлялся в разных местах. Изображение государыни было осыпано бриллиантами и на солнце сияло так, что издалека видно было. Ему говорили, что эта удобная мишень, что надобно убрать. И слушать не хотел. Так с этим подарком-амулетом и не расстался ни на день.

В начале 1791 года Потёмкин приехал по вызову царицы в Петербург как триумфатор. Война близилась к завершению. Всем становилось ясно, что как турки не упорствуют, но вынуждены будут согласиться на мир на условиях России. Несколько месяцев провел в столице и вскоре после "потёмкинского праздника" стал собираться обратно. Надо было довершить войну и готовиться к заключению мира. В августе прибыл в молдавский городок Яссы, где была его ставка. Князь плохо себя чувствовал. Он уж давно недомогал: мучился схваченной в гнилых болотах устья Днепра лихорадкой (малярией). Болезнь то усиливалась, то ослабевала, то последний год надолго не отпускала. Теперь стало совсем плохо.

В один из дней сентября 1791 года сказал своему духовнику митрополиту Ионе: "Едва ли я выздоровею, сколько уж времени, а облегчения нет как нет. Но да будет воля Божия. Только Вы молитесь о душе моей и поминайте меня. Никому я не желал зла". В первых числах октября стало совсем плохо, места себе не находил, не спал почти совсем. Решил переехать в Херсон, где находился построенный им храм Святой Екатерины. Там и желал быть похороненным. Но не доехал. Чувствуя приближение смерти, в полдень, 5 октября, попросил вынести из кареты. "Хочу умереть в поле". Это были его последние слова. Князя положили на ковер. Не прошло и сорока минут, как душа его отлетела.

Когда Екатерина II получила известие о смерти князя, то, забыв все условности, голосила просто, по-бабьи. Это была тяжелая ее личная потеря, огромная потеря для России. Своему доброму знакомому барону Ф.Гримму писала: "Страшный удар разразился над моей головой. Курьер привез известие, что мой ученик, мой друг, можно сказать, мой идол, князь Потёмкин-Таврический умер... Это был человек высокого ума, редкого разума и превосходного сердца; цели его всегда были направлены к великому. У него был смелый ум, смелая душа, смелое сердце. По моему мнению, князь Потёмкин был великий человек, который не выполнил и половины того, что был в состоянии сделать".



Подписка на новости

Последние обновления

События