Русская Православная Церковь

ПРАВОСЛАВНЫЙ АПОЛОГЕТ
Богословский комментарий на некоторые современные
непростые вопросы вероучения.

«Никогда, о человек, то, что относится к Церкви,
не исправляется через компромиссы:
нет ничего среднего между истиной и ложью.»

Свт. Марк Эфесский


Интернет-содружество преподавателей и студентов православных духовных учебных заведений, монашествующих и мирян, ищущих чистоты православной веры.


Карта сайта

Разделы сайта

Православный журнал «Благодатный Огонь»
Церковная-жизнь.рф

Государство

Присоединение Крыма. Интернет-журнал №4

А. Н. Боханов, доктор исторических наук

28 апреля 1791 года в России случилось малоприметное исторические событие, которое, тем не менее, потрясло современников и в последующие десятилетия стало в высшем свете темой воспоминаний, обсуждений и пересудов. В тот день состоялся легендарный "потёмкинский праздник". Так называли грандиозный прием, устроенный Григорием Александровичем князем Потёмкиным-Таврическим в своем Таврическом дворце в Петербруге. Лишь в феврале того года императрица Екатерина II подарила дворец своему соратнику, верному генерал-фельдмаршалу. И он решил отблагодарить венценосную покровительницу.

Почти три месяца неустрашимый победитель турок, присоединитель Тавриды был занят устройством "невиданного действа", для которого не жалел ни сил, ни средств. Благо денег было много; государыня не оставляла своими милостями. Несколько недель вокруг Таврического дворца происходила страшная суета. Сотни людей были заняты приведением в порядок прилегающей территории (сносились ветхие строения, устраивались газоны, мостились дороги), другие сотни работали внутри. Художники, краснодеревщики, скульпторы трудились день и ночь. Все держал под контролем сам хозяин, во все вникал, находил время распоряжаться везде.

Программа торжества, связанного с взятием мощной турецкой крепости Измаил ("ключ Дуная"), была составлена Потёмкиным. И наступил тот день, когда состоялся самый грандиозный бал в истории Российской империи. За несколько часов до прибытия государыни светлейший князь уже был в парадном облачении: на нем малиновый бархатный фрак, епанча из черных кружев. И везде бриллианты, бриллианты, бриллианты. Даже шляпа, подаренная императрицей, вся была расшита ими и весила без малого полпуда. Он держать ее долго не мог, утомлялся, и для того специального слугу рядом поставил...

Карета Екатерины II подъехала в вечерних сумерках. Князь отвесил земной поклон, сам помог выйти из экипажа, а затем повел в свои "сады Семирамиды". Во дворце все сияло и блестело: горело 140000 лампад и 20000 восковых свечей. Как только вошли в парадные двери хор запел величественный гимн "Гром победы раздавайся". Затем несколько десятков пар исполнили праздничную кадриль. Потом были еще балет и пантомима. А дальше началась прогулка по залам дворца.

Дивились гости, которых набралось до трех тысяч человек. Ничего подобного никто раньше не видел. Больше всех поражало зрелище в центральной, огромной "бальной зале". Здесь был устроен невиданный сад, напоминавший сказку из "Тысячи и одной ночи". Зеленый дерновый скат был обсажен цветущими апельсиновыми деревьями, кустами жасмина и розами. Среди ветвей виднелись гнезда соловьёв и других птиц, оглашавших сад пением. Между кустами располагались курильницы с благовониями и бил фонтан из лавандовой воды. В центре был устроен храм с жертвенником, на котором высилась статуя Екатерины II. Чуть поодаль размещался грот, а перед ним хрустальная пирамида с золотым вензелем царицы.

В полночь начался ужин, описать который, по обилию и изысканности явств, современники не сумели. Известно только, что Екатерине II прислуживал сам хозяин и ей с трудом удалось заставить его сесть рядом. Было около двух часов ночи, когда императрица собралась уезжать. Как вспоминал позднее поэт Г.Державин: "Потёмкин пал на колени перед своею самодержицею и облабызал ее руку, принося усерднейшую благодарность за посещение". Многие же гости оставались до утра и "танцевали приусердно".

В последующие дни только и разговоров было о том событии. В высшем свете у Потёмкина было мало сторонников. Его не любили. И он отродясь холеных придворных шаркунов не жаловал. Знал, что на него доносили, клеветали, в том числе и те, кто "делил ложе с государыней". Но князь на сомневался: государыня умная, самая умная из всех, кого он встречал; сумеет понять, где - правда, а где - ложь. У нее всегда хватало ума не путать опочивальню с кабинетом и разделять "привязанности сердца" и государственные дела. Поэтому и не пытался никогда оправдываться, или, уж тем более, кого-то обвинять для собственного благо расположения. Однажды, на вопрос французского посланника графа Сегюра:"Не страшится ли он своих врагов", ответил: "Я их слишком презираю, чтобы бояться".

Кроме влияния, еще не могли простить богатство. Потёмкина считали крупнейшим магнатом, хотя никто толком не ведал о размерах его состояния. Знали только, что щедрые дары Екатерины II - деньгами, землями, крепостными, драгоценностями, должностями и орденами - следовали постоянно. Расположение монарха всегда среди знати плодило зависть, недоброжелательство, сплетни. Царедворцы терялись в догадках. Уж давно и не состоял в "фаворитах", другие любезны государыне, а "одноглазый пират" все еще в фаворе.

Рассказывали, что этот выскочка, получив от царицы невиданные полномочия, стал практически неограниченным правителем огромных территорий, фактически всего Юга России, от реки Прут на Запада, до калмыцских степей на Востоке. Воздвигал там, по-своему усмотрению, города, строил верфи, корабли, завел целый двор, принимал иностранцев, и вообще вел себя как какой-нибудь восточный владыка. И все ему сходило с рук. Уж сколько раз императрице сообщали "о непотребных делах князя", надеясь, что вот, уж теперь-то, наверняка, звезда ненавистного временщика закатится. Ан, нет! Всегда выходил сухим из воды. Верно имеет какой-то магический ключ к сердцу царицы. Некоторые даже утверждали, что он "приворожил ее".

Но злоречивые придворные не принимали в расчет то, что особо ценила Екатерина II. Григорий - верный, надежный человек, на которого всегда можно положиться. А это дорогого стоит. Уж нагляделась она на нравы русские. Сколько кругом людей, море лести и уверений, а рассчитывать мало на кого можно. Все слова, все ложь. С Потёмкиным по-другому, он и сам другой. Нет, конечно, это русский, настоящий русский. Бесшабашная удаль, необузданный нрав - это при нем. Политеса в нем мало. Этого уже не исправишь. Порой и сама дивилась: как так получилось, что первый сановник империи больше походил на разбойника, чем на государственного мужа. Мог предстать перед важными иностранцами весь в золоте, в камзоле усыпанном алмазами, но нечесанным, в стоптанных туфлях на босую ногу. А то и вообще в халата, даже без нижнего белья, принять родовитого принца. Да и прилюдно гаркнуть так мог, что чуть стекла из окон не вылетали. И вкусы у него какие-то варварские: любит редьку, морковь, капусту, моченую клюкву, соленые огурцы, черный хлеб и квас. Всякие заморские явства переносит с трудом. Даже ананасы, редкое лакомство при дворе, и те презирает. Особая его радость - жидкие кислые щи. Эту жижу, как ей сообщали, он выпивает за день по несколько литров.

Но ведь умеет быть и другим. Перед ней предстает всегда в самом привлекательном виде, ничем своих привычек не проявляет. Когда надо, то и беседу умеет интересную вести и обворожительным может стать, а уж острослов какой - поискать. И по-французски умело говорит, и стихи, хоть по-гречески, хоть по-латински прочитает. Особо грека Плутарха и римлянина Овидия чтит. Книги собирает, большие деньги платит за редкие издания из Европы. И другими талантами не обделен. И сцену сыграет и песню пропоет и на лютне побренчит. На всю жизнь запомнила, как он один раз ей ангела представлял, так с ней колики сделались, чуть не скончалась от смеха. Потом несколько дней отходила.

Разбойник! Ему идет даже его одноглазие! Некоторые говорили, что он окривел в пьяной драке, другие, симпатизанты, уверяли - в бою, но Екатерина же знала истинную причину. Он сам ей рассказал, что в 1763 году взялся его лечить один лекарь, все какие-то компрессы на лицо ставил и так усердствовал, что "половины зрения лишил". После того Григорий чуть не в затвор ушел, на людях несколько месяцев не показывался и даже говорил, что в монастырь собирался удалиться. Но ничего, обошлось. Выдюжил. Да и как он там, в монастыре-то, обретался бы? Ведь без дамского общества долго жить не может. Угодник! У него здесь столько "викторий"; не меньше, чем в прочих делах.

Многое Екатерина II прощала Потёмкину. В нем было то, что правительницу подкупало: преданность и ей лично, и интересам империи. Честен и деловит. Когда дела обсуждают, говорит умно, часто один заменяет целую коллегию. В том уж не раз убеждалась. Какое дело не поручи, костьми ляжет, но выполнит, а если, что и не получится, то честно скажет, не будет валить вину на других. Один раз он уверял ее, что если государыня пожелает, то и "луну с неба достанет". Такой сможет. Смеясь ответила, что не станет этого поручать, иначе "мы все без лунного света останемся". Ну уж совсем серьезно не раз повторяла Потёмкину:"Я без тебя, как без рук".

В том, что этот удивительный человек появился у самого подножия трона и сыграл в истории России заметную и важную роль не было никакой закономерности. Век XVIII-й был богат такими историями. В круговерти военных баталий, победных маршей, дворцовых интриг и переворотов вдруг всплывало чье-то имя, совсем неожиданно появлялся некто, кто потом становился славой (или бесславием) России.

Потёмкиным запечатлелся в летописи Отечества не как блестящий придворный-интриган, не как баснословный богач-самодур, как его нередко изображали, а как государственный деятель большого масштаба. С именем этого человека связаны славные военные победы России, присоединение обширных южных территорий, их освоение, укрепление рубежей государства, создание черноморского флота. И на всех поприщах не жалел себя, делал все с максимальным размахом, видел перспективу и никогда не приписывал себе чужих заслуг.

Он ценил способных и талантливых, поддерживал и продвигал их. Знатность рода, чины и "придворные заслуги" не имели для него значения. Он отдавал предпочтение смелым и талантливым. И люди ценили это. Как писал ему А.В.Суворов:"Великая душа Вашей Светлости освещает мне путь к вящей императорской службе".

Происходил Григорий Александрович из дворян. Родился он 13 сентября 1739 года в селе Чижово Смоленской губернии в семье отставного полковника Александра Васильевича Потёмкина и его второй жены, Дарьи Васильевны (урожденной Скуратовой). Отец был деспотом, детей не жаловал, а над молодой супругой, которая была на тридцать лет его моложе, просто измывался. Но скоро семейный тиран сошел в могилу. Григорию еще не было и пяти лет, когда его взял на воспитание двоюродный брат отца Г.Л.Кисловский, занимавший видный пост в Москве: президента Камер-Коллегии. В первопрестольном граде мальчик провел свое детство.

Учился в частном пансионе, а затем в Московском университете. Первые годы отличался прилежанием и усердием, на промежуточном экзамене в 1757 году был даже удостоен золотой медали "за успехи в греческом языке и богословии". Затем с ним случилась, как сам говорил,"хандра": бросил заниматься, погрузился в чтение сочинений Отцов Церкви. Скоро последовала кара: в 1760 году "за ленность и нехождение в классы" его отчислил из университета.

Но к тому моменту юноша уже определился в жизни: он решил пойти на военную службу. В те времена дворянских недорослей записывали в различные военные полки в ранних летах. Потёмкин был зачислен в конную гвардию в неполные шестнадцать лет. В 1757 году получил капрала, через два года произведен в каптенармусы. К моменту изгнания из университета он уже вахмистр и в этом звании прибыл в Петербург, где начал службу ординарцем при принце Георге Гольштинском.

Тогда, вместе с наследником Петром Федоровичем, много в Россию понаехало надменных и алчных немецких "принцев-голодранцев", которые вошли в необычайную силу после воцарения Петра III в 1761 году. В гвардии роптали. Потёмкину тоже все это не нравилось и, когда летом 1862 года офицеры устроили заговор против Петра в пользу его жены Екатерины, то молодой вахмистр всем сердцем поддержал переворот. Он лично участвовал в событиях и находился в числе тех, кто конвоировал поверженного монарха из Ораниенбаума в Ропшу. Однако в его убийстве участия не принимал.

В те страдные июньско-июльское дни 1762 года его впервые заметила Екатерина II. Трудно было не заметить. Хоть в гвардии все были видными, но даже среди них Потёмкин выделялся своим двухметровым ростом. Но не только этим запечатлелся в памяти. В ночь перед переворотом собрал полки конной гвардии в поддержку новой правительницы. Не забыла она его после воцарения. Среди благодарственных наград, которыми осыпала своих сторонников, Потёмкин получил 400 душ крестьян, 10000 рублей, серебряный сервиз и придворное звание камер-юнкера.

В последующие годы никакой заметной роли он не играл. Его имя получило известность во время русско-турецкой войны 1768-1774 годов, в результате которой Россия впервые получила важные порты на Черном море и добилась признания независимости Крымского ханства от Турции. Потёмкин возглавлял сначала кавалерийский отряд, а затем стал "начальником всей конницы". Прославился смелыми и умелыми атаками.

Именно тогда его по-настоящему оценила Екатерина II, отправившая молодому офицеру собственноручное послание, где отметила его заслуги. "Любезному Отечеству службу любите", - заключила она. Потёмкину присваивается чин генерал-майора, как говорилось в указе императрицы, "за оказанную храбрость и опытность в делах". В 1774 году он вернулся в Петербург и с этого года приобщается к государственному управлению. Императрица его приняла раз, затем еще, и еще. Он ей нравится. Потёмкин становится близким ей человеком и входит в круг самых доверенных лиц, составлявших совет императрицы. Она начинает спрашивать его мнение, внимательно его слушает.

Царица благоволит к своему новому протеже, и не скрывает этого. Старые симпатии отринуты. Рассказывали, что когда, после приезда с войны, Потёмкин поднимался по главной лестнице Зимнего дворца, то встретил нахмуренного "первого фаворита" графа Григория Орлова. Потёмкин не нашелся ничего лучше, как задать опальному графу вопрос: "Какие новости?". И в ответ услышал: "Никаких, кроме того, что Вы вот наверх поднимаетесь, а я вниз схожу". У Потёмкина действительно началось восхождение к вершинам славы.

Награды и должности сыпались на Потёмкина, как из рога изобилия: генерал-адъютант, генерал-аншеф, вице-президент Военной коллегии, орден Святого Александра Невского, орден Равноопостольного Андрея Первозванного и наконец - титул графа. Он с благодарностью все это принимал, но если бы даже Екатерина II и не награждала "за усердие" дарами и знаками внимания, то трудно представить, чтобы он отказался бы от государственных занятий. Он "любил службу" и, хотя не был обделен тщеславием, но главная причина коренилась в другом: в силе и величии России. Этому готов был содействовать всегда и на любой должности. Царица же доверяла самые заметные и хлопотные. В январе 1776 года Екатерина поручила Потёмкину (в том году получившего и титул "светлейшего князя") заняться обустройством и развитием новоприобретенных южных районов империи. Он стал Новороссийским, Азовским, Астраханским губернатором, а еще Саратовским наместником. Фактически в его руках сосредоточилась вся полнота административной, военной и экономической власти на Юге Российской империи.

Последующие годы Потёмкин обустройством обширных территорий Северного Причерноморья. Но и другие важные государственные дела не проходили мимо. Князь стал инициатором военной реформы, которая давно назрела, но которую все никак не решались провести. Он решился. Была изменена военная форма. Раньше все было устроено на прусский манер: солдат облачали в тесные мундиры и парики "с косичками". Солдаты мучились, от париков у них часто случались кожные болезни. Теперь от этих несуразностей отказались.

Потёмкин добился отмены телесных наказаний в армии, запретил использовать солдат на частных работах командиров. В приказе по армии писал:"Господам офицерам объявите, чтобы с людьми обходились со всевозможною умеренностью, старались бы об их выгодах, в наказаниях бы не приступали бы положенных правил, были бы с ними так, как я, ибо я их люблю, как детей". Если раньше для большинства офицеров солдат являлся бессловесной скотиной, то при Потёмкине все начало меняться. Он лично следил за продовольственным обеспечением войск, за соблюдением санитарных норм. Такого в русской армии никогда не было.

Надо было изменять и систему военной защиты рубежей империи. Ранее эту функцию выполняли донские и запорожские казаки, среди которых власти центральной часто и не чувствовалось. Здесь слишком был силен дух разудалой вольницы, а после восстания Пугачёва стало ясно, что без должного присмотра казачество может быть не только опорой трона и империи, но и возмутителем спокойствия. Потёмкин поставил казаков под регулярное управление.

Князь прекрасно понимал, что для надежного,"вечного", закрепления России на Черном море, требуется решить две главные задачи: создать сеть военных укреплений и хозяйственно освоить эти девственные, но плодородные места. Важно, чтобы появилось постоянное население. Он бросает вызов дворянству и отказывается возвращать беглых крепостных крестьян, которые массами бежали на Дон и в малолюдные районы Юга. Теперь эти беглые должны были жить на новых местах. Сюда же началось переселение колонистов из Европы, главным образом из Германии. На Юге России им выделялась земля.

Началось интенсивное строительство. Города Херсон, Екатеринослав, Николаев возникли по инициативе и по плану, разработанному князем. И еще одно важное дело связано с его именем: присоединение Крыма.

Хотя в результате войны 1768-1774 годов Крымское ханство формально и перестало быть частью Турецкой империи, но на самом деле, как Потёмкин хорошо знал, Стамбул не перестал вмешиваться в крымские дела, а представители султана продолжали плести интриги против России, надеясь в будущем на реванш. Самым выгодным промыслом в Крыму уж давно являлась работорговля, по преимуществу захваченными русскими. С этим тоже нельзя было мириться. Князь писал императрице, что надо решать вопрос. Он считал, что "Приобретение Крыма ни усилить, ни обогатить Вас не может, а лишь только покой доставит".

Царица согласилась. В секретной директиве рекомендовала выполнить это намерение при "первой возможности", чтобы "полуостров Крымский не гнездом разбойников и мятежников на времена грядущие остался, но прямо обращен был на пользу государства нашего". Многие приближенные императрицы советовали начать военную компанию и захватить Крым. Но князь думал иначе. Он вообще был уверен, что не надо крови, не надо войны, когда можно использовать другие средства. Таким средством стали деньги. Он умело вел свою политику, щедро задаривал и подкупал нужных людей. Вскоре почти все окружение крымского хана превратилось в сторонников России, а затем и сам хан принес присягу на верность России. Случилось это в 1783 году.

В том же году Потёмкин заложил Севастополь, ставший главной военной базой России на Черном море. Князь положил начало строительству черноморского флота и его по-праву можно назвать создателем его. В письме Потёмкину, комментируя недовольные голоса за границей, императрица заметила: "На зависть Европы я весьма спокойно смотрю; пусть балагурят, а мы дело делаем".

Весной 1787 года Екатерина II исполнила давнюю просьбу Потёмкина и посетила новые районы России, в том числе и Крым. К моменту ее приезда в Севастополь на рейде стояла целая эскадра: 3 корабля, 12 фрегатов, 20 мелких судов, 3 бомбардирские лодки. Царица была в восхищении от всего. Видела новые города, с регулярными улицами, с церквами, казармами, присутственными местами, видела, что везде кипит работа. После посещения Херсона писала: "Благодаря попечению князя Потёмкина, этот город и этот край, где при заключении мира не было ни одной хижины, сделались цветущим городом и краем и процветание будет возрастать из года в год". И в других местах впечатления были самые благостные. Эскадра же в Севастополе - это вообще походило на сон.

Сопровождавший царицу австрийский император Иосиф II писал в Вену из Севастополя:"Императрица в восхищении от такого приращения сил России. Князь Потёмкин в настоящее время всемогущ, и нельзя вообразить себе, как все за ним ухаживают". По окончании поездки, царица пожаловала князю титул "Таврический" (через год он получил звание фельдмаршала). В письме сообщала:"Между тобою и мною, друг мой, дело в кратких словах: ты мне служишь, а я признательна, вот и всё тут; врагам своим ты ударил по пальцам усердием своим ко мне и ревностью к делам империи".

Только Екатерина II доехала до Петербурга пришло известие, что Турция предъявила ультиматум России. Среди главных требований - возврат Крыма. Наглое посягательство было отвергнуто и 13 августа султан объявил войну. Командующим русской армией царица назначила Г.А.Потёмкина. Та война продолжалась более четырех лет, была тяжелой, кровопролитной, но Россия одерживала одну победу за другой. Сам князь руководил военными действиями, многие другие военноначальники отличились. К концу 1790 года стало ясно, что окончательная победа близка. Все крупнейшие крепости турецкой армии на Кавказе и в Северном Причерноморье были взяты. Потёмким все время был на передовой линии, лично выезжал осматривал позиции, проявлял завидное хладнокровие и мужество. В приказе по армии предписывал:"Приказываю вам однажды и навсегда, чтобы вы передо мною не вставали, а от турецких ядер не ложились на землю".

Сам князь никогда не прятался, даже под пушечным огнем. В распахнутом фельдмаршальском мундире с большим портретом Екатерины II на груди, появлялся в разных местах. Изображение государыни было осыпано бриллиантами и на солнце сияло так, что издалека видно было. Ему говорили, что эта удобная мишень, что надобно убрать. И слушать не хотел. Так с этим подарком-амулетом и не расстался ни на день.

В начале 1791 года Потёмкин приехал по вызову царицы в Петербург как триумфатор. Война близилась к завершению. Всем становилось ясно, что как турки не упорствуют, но вынуждены будут согласиться на мир на условиях России. Несколько месяцев провел в столице и вскоре после "потёмкинского праздника" стал собираться обратно. Надо было довершить войну и готовиться к заключению мира. В августе прибыл в молдавский городок Яссы, где была его ставка. Князь плохо себя чувствовал. Он уж давно недомогал: мучился схваченной в гнилых болотах устья Днепра лихорадкой (малярией). Болезнь то усиливалась, то ослабевала, то последний год надолго не отпускала. Теперь стало совсем плохо.

В один из дней сентября 1791 года сказал своему духовнику митрополиту Ионе: "Едва ли я выздоровею, сколько уж времени, а облегчения нет как нет. Но да будет воля Божия. Только Вы молитесь о душе моей и поминайте меня. Никому я не желал зла". В первых числах октября стало совсем плохо, места себе не находил, не спал почти совсем. Решил переехать в Херсон, где находился построенный им храм Святой Екатерины. Там и желал быть похороненным. Но не доехал. Чувствуя приближение смерти, в полдень, 5 октября, попросил вынести из кареты. "Хочу умереть в поле". Это были его последние слова. Князя положили на ковер. Не прошло и сорока минут, как душа его отлетела.

Когда Екатерина II получила известие о смерти князя, то, забыв все условности, голосила просто, по-бабьи. Это была тяжелая ее личная потеря, огромная потеря для России. Своему доброму знакомому барону Ф.Гримму писала: "Страшный удар разразился над моей головой. Курьер привез известие, что мой ученик, мой друг, можно сказать, мой идол, князь Потёмкин-Таврический умер... Это был человек высокого ума, редкого разума и превосходного сердца; цели его всегда были направлены к великому. У него был смелый ум, смелая душа, смелое сердце. По моему мнению, князь Потёмкин был великий человек, который не выполнил и половины того, что был в состоянии сделать".

"Лжедмитрий" - фокус смуты на Руси. Интернет-журнал №10

А. Н. Боханов

Центральным смысловым пунктом русской Смуты начала XVII века, её главным нервом была борьба «за благочестивого Царя». Существуют разные подходы в датировке этого грандиозного русского исторического разлома.

Некоторые историки считают, что с воцарением Годунова в 1598 году началась эпоха Смутного времени, продолжавшая полтора десятка лет и закончившаяся только в 1613 году, когда на царство был призван юный Михаил Федорович Романов (1596-1645). Касательно финального рубежа Смуты, то здесь и споров быть не может; рубеж этот бесспорен. Что же касается начала Смуты, то её вряд ли справедливо датировать 1598 годом.

Первые годы после воцарения Царя Бориса в стране наблюдалась политическая стабильность и динамичное экономическое развитие, а внешние враги Руси не угрожали. Как написал известный русский историк С.Ф. Платонов (1860-1933), «первые два года своего царствования Борис, по общему отзыву, был образцовым правителем»1.Некоторые авторы вообще невероятно высоко оценивают историческую роль Третьего Русского Царя. Здесь в качестве своего рода парадокса можно привести высказывание одного из творцов и главных фигурантов другой Русской Смуты – 1917 года – А. Ф. Керенского (1881-1970), который заявлял, что «это был один из самых замечательных русских государственных деятелей допетровского времени»2

В феврале 1613 года, с призванием на Царство Михаила Фёдоровича, завершилась эта странная и страшная эпоха, когда многие русские люди с каким-то немыслимым самоистязанием и потрясающим героизмом боролись друг с другом, а потом все вместе и с иностранными пришельцами. В результате всех этих пертурбаций государство было фактически разрушено, был разорён весь русский общественный миропорядок, а число потеть – людских и материальных – не поддаётся даже приблизительному подсчёту.

Русские люди опамятовались, собрались на Великий Земский Собор и «единомысленно» решили: быть Царём Михаилу Романову. Выразительную картину многочасовых молений участников Собора в Успенском Соборе и вокруг него запечатлела, составленная весной того, 1613 года, «Утверждённая Грамота об избрании на Московское Государство Михаила Фёдоровича Романова». В ней говорилось, что «все православные хрестьяне, с жёнами и с детьми и с сущими младенцами, молили всемилосердного в Троице славимаго Бога, и пречистую Его Матерь и всех святых с неутешным плачем, чтоб всемилостивый Бог отвратил от нас праведный Свой гнев, надлежащий на ны, и призрил милостивым си оком на люди Своя сотворившая ны, и дал бы нам на Московское государство Государя Царя праведна и свята, и благочестива, и благородна и христолюбива, чтоб, по милости Божией, вперёд их царская степень утвердилась на веки, и чтоб было вечно, и твёрдо, и крепко и неподвижно в род и род на веки»3.

Когда же Смута началась? Единого ответа нет. Называются разные даты и различные события. Не вдаваясь в разбор всего этого историографического многообразия, выскажем собственную точку зрения.

Смута началась тогда, когда на политическом горизонте вполне зримо появилась фигура «Царевича Дмитрия» - якобы младшего сына Иоанна Грозного, погибшего и погребённого в одиннадцатилетнем возрасте ещё в мае 1591 года, и чудесным образом явившегося во плоти через многие годы. Осенью 1604 года этот «царевич» с небольшой свитой перешёл из польско-литовского государства («Речи Посполитой») в пределы Московского Государства. С этого времени собственно и началась Великая Смута.

«Лжедмитриев» было трое, но самым известным и самым знаковым был Лжедмитрий I, летом 1605 года воцарившийся в Москве, и правивший под именем «Царя Дмитрия Ивановича» одиннадцать месяцев. Он единственный из самозванцев, кто короновался на Царство (21 июля 1605 года), и кому присягнули должностные лица всех рангов.

Лжедмитрий - грандиозный международный проект по сокрушению Православной России и приведению её под длань римской курии. Уничтожение Православия – главная цель, высшее устремление Рима и «верных сыновей кафедры Святого Апостола Петра» - польско-литовских католических правителей. Их борьба с русским объяснялась и обосновывалась «священной» миссией сокрушения «еретиков» и «схизматиков», каковыми они считали православных. Потому, не сумев сокрушить Москву силой, ненавистники Руси-России и ухватились за возможность поколебать русские устои изнутри.

По словам историка Церкви, «Иезуиты, владевшие тогда сердцем Польши, не могли не соблазниться вдруг открывшейся возможностью овладеть сердцевиной русской государственности через подлог и обман, через призрак родного для Москвы Православного Царя, хотя бы и самозванца. Осуществилась почти невероятная, фантастическая интрига. Подложный царевич Дмитрий включён был в высокую политику Польши и Рима»4.

Конечно, сама идея «природного Царя» родилась на Руси, она экстракт боярских умышлений, но получила развитие, вызрела она именно в Польше. В качестве образца «польского изделия», каковым и являлся Лжедмитрий, уместно привести выдержку из записок секретаря Польского Короля Сигизмунда III АлессандроЧилли, описавшего встречу самозванца с папским нунцием (представителем) при Краковском дворе графом Клавдием Рангони в высочайшей аудиенции, данной Королём Сигизмундом III 15 марта 1604 года.

«Я сам был тому свидетелем, я видел, как нунций обнимал и ласкал Димитрия, беседуя с ним о России и говоря, что ему должно торжественно объявить себя католиком для успеха в своём деле. Димитрий, с видом сердечного умиления, клялся в непременном исполнении данного им обета и вторично подтвердил свою клятву в доме у нунция, в присутствии многих вельмож. Угостив Царевича пышным обедом, Рангони повез его во дворец. Сигизмунд обыкновенно важный и величественный, принял Димитрия в кабинете стоя и с ласковой улыбкой. Димитрий поцеловал у него руку, рассказал всю свою историю. Король, с весёлым видом приподняв свою шляпу, сказал: «Да поможет вам Бог, Московский князь Димитрий! А мы, выслушав и рассмотрев все ваши свидетельства, несомненно, видим в вас Иванова сына и, в доказательство нашего искреннего благоволения, определяем вам ежегодно 40000 золотых на содержание и всякие издержки»5.

Прижимистые поляки в данном случае не поскупились; ставка была очень высока, а приз – утверждение польско-католического господства в Москве - таким заманчивым, что пришлось раскошелиться.

Через месяц, в апреле 1604 года, самозванец отрекся от Православия и принял Католицизм. В архиве Ватикана сохранилось его послание папе Клименту VIII, написанное 18 апреля 1604 года, где будущий «царь» изложил свой теперешний «символ веры». «Я размышлял о душе моей,- пишет он, - и свет озарил меня». Он понял всё, всё взвесил: «и заблуждения греков, и опасности уклонения от правды, и величие истинной Церкви, и чистоту её учения. Решение его непоколебимо». Приобщившись к римско-католической Церкви, он «обрел Царство Небесное, оно еще прекраснее того, которое похитили у него так несправедливо. Теперь нет жертвы, которая была бы ему не по силам. «Он преклоняется перед промыслом Господним, он откажется, это если нужно, от венца своих предков». «Отче всех овец Христовых,— взывал проходимец к римскому епископу, - Господь Бог, может воспользоваться мной, недостойным, чтобы прославить имя Своё через обращение заблудших душ и через присоединение к Церкви Своей великих наций. Кто знает, с какой целью Он уберег меня, обратил мои взоры на Церковь Свою и приобщил меня к ней? Лобызая стопы Вашего Святейшества, как бы я лобызал стопы самого Христа, склоняюсь перед Вами смиренно и глубоко и исповедую перед Вашим Святейшеством, верховным Пастырем и Отцом всех христиан, моё послушание и покорность»6

1601 год стал переломным для царствования Бориса Годунова. На страну стало надвигаться тяжёлое испытание, страшное бедствие – голод. Тот год выдался необычайно дождливым, рано ударили морозы. Основные сельскохозяйственные культуры погибли; нечем было кормить скотину. Цена хлеба за год увеличилась в сто раз! Начался падёж скота, а за ним пришёл на Землю Русскую и «мор»7. И так продолжалось три года! Вот как о том сообщает «Новый летописец».

«Наводит Бог, грехов ради наших, приводя нас к покаянию, мы же его наказания ни во что не ставим, за то навел на нас Бог голод великий: были дожди великие все лето, хлеб же рос; и когда уже [пора пришла] хлебу наливаться, он незрелый стоял, зелен как трава; на праздник же Успения Пречистой Богородицы был мороз великий и побил весь хлеб, рожь и овес. И в том же году люди еще питались, терпя нужду, старым и новым хлебом, а рожь сеяли, чаяли, что взойдет; а весной сеяли овес, тоже чаяли, что взойдет. Тот же хлеб, рожь и овес, ничего не взошло, все погибло в земле. Был же на земле голод великий, так, что не купить и не добыть [хлеба]. Такая была беда, что отцы детей своих бросали, а мужья жен своих бросали же, и умирали люди, яко и в прогневание Божие, в моровое поветрие так не умирали. Был же тот голод три года. Царь же Борис, видя такое прогневание Божие, повелел мертвых людей погребать в убогих домах, и учредил к тому людей, кому трупы собирать»8.

Царь указом ограничивал цены на хлеб, преследовал тех, кто взвинчивал цены, но успеха не добился. Стремясь помочь голодающим, он раздавал беднякам деньги. Но хлеб дорожал, а деньги теряли цену. Царь Борис приказал открыть для голодающих царские амбары. Но их запасов не хватало на всех голодных, тем более, что, узнав о бесплатной раздаче, люди со всех концов страны потянулись в Москву, бросив домашние сельскохозяйственные работы. Имеются сведения, что около 127 тысяч умерших от голода было похоронено только в районе Москвы! Однако хоронить успевали не всех. Появились случаи людоедства. Люди начинали думать, что это - кара Божья. Возникало убеждение, что царствование Бориса не благословляется Богом, потому что оно беззаконно, достигнуто «неправдой». Следовательно, не может кончиться добром.

Живописно-мрачную картину бедствий Русской земли даёт келарь Троице-Сергиева монастыря, знаменитый писатель и историк того времени Авраамий Палицын. По его словам, Господь «омрачил» небо, покрыл его облаками, откуда «дождь проливался» непрестанно, а люди «во ужас впадаша», а на земле перестало родить «всякое семя сеянное» от «безмерных вод», «лиемых от воздуха». Затем «побил мраз сильный» всякий труд человеческий «и в полях, и в садах, и в дубравах», как будто вся земля огнём «поедена бысть». Беды на том не кончились, ибо наказание Божие не поняли и не покаялись, склонились к беззаконию. А за то последовали новые наказания «во второй год», ставшие «злейше» первого, так же случилось и «в третие лето». Авраамий тут присовокупляет, что «Царь же Борис в те лeта многу милостыню творяше к нищим».

Авраамий отмечает меру, которая отвечала милосердным представлениям Царя: начали раздавать по царскому повелению в Москве жизненные припасы и деньги. Однако это не только не улучшило ситуацию, но только усугубило её. «Многие тогда из ближних градов» к Москве потянулись за пропитанием. Земля обезлюдела, хозяйство везде бросали и толпы народа бродили по стране. Голод вызвал небывалую смертную статистику. Авраамий называет 127 тысяч человек; мертвых было так много, что хоронили в общих могилах без гробов и без отпевания. И это «толико во единой Москве». Многих же погребали при церквах, которых в Москве было более четырехсот, а тех погребённых было «неведомо колико»9. Русь переживала катастрофу национально-государственного масштаба.

Голландский купец Исаак Масса писал, что «на всех дорогах лежали люди, умершие от голода, и тела их пожирали волки и лисицы, также собаки и другие животные». Стало страшно подавать милостыню, так тут же могла возникнуть толпа страждущих, готовых разорвать дающего. «Я сам охотно бы дал поесть молодому человеку, - писал Масса, - который сидел против нашего дома и с большой жадностью ел сено в течение четырёх дней, от чего надорвался и умер, но я, опасаясь, что заметят и нападут на меня, не посмел»10.

Некоторые люди обезумели от голода. Появились случаи людоедства, невиданные ранее на Руси. Жуткую историю поведал, как очевидец, Жак Маржерет. «Я сам был свидетелем, - писал французский наёмник, - как четыре женщины, мои соседки, брошенные мужьями, решились на следующий поступок: одна пошла на рынок и, сторговавши воз дров, зазвала крестьянина на свой двор, обещая отдать ему деньги; но только он сложил дрова и зашёл в избу, чтобы получить плату, как женщины удавили его и спрятали в погреб, чтобы тело не повредилось: сперва хотели съесть лошадь убитого, а потом приняться за труп. Когда же преступление открылось, они признались, что труп этого крестьянина был уже третьим»11.

Естественно, что нельзя обобщать подобные случаи, но невозможно их и игнорировать; данные о каннибализме встречаются не только в записках иностранцев.

Массовый голод вызвал народные волнения. Бродячие голодные и обездоленные люди сбивались в группы, становившиеся шайками и бандами, рыскавшими по всей стране, промышляя грабежами и убийства. Такие «ловцы удачи» появились даже в пригородах Москвы.

В 1604 году голод на Руси завершился, урожай того года был обильным и можно было надеяться на скорое оправление всего национально-государственного организма. Однако грянуло бедствие страшнее всех предыдущих, которое Борису Годунову, несмотря на его ум, политическое чутье и административное мастерство, одолеть не удалось. Под именем Царевича Дмитрия появился самозванец, которого немалое число людей постепенно стало воспринимать не только как законного корононосителя, но и «мечом возмездия» для Царя Бориса.

Слухи о том, что Царевич Дмитрий «на самом деле» спасся, а вместо него похоронен был в Угличе некий «поповский сын», ходили давно. Точно установить время их появления не представляется возможным. Русское же сознание было в ту эпоху теоцентричным и эсхатологичным; оно воспринимало мир и все события его как дар Всевышнего, Которому ведомо всё, и для Которого нет невозможного. Потому подобное событие и воспринималось как возможное, а для кого-то и желанное, проявление метафизического мира.

Конечно, верили «чудесному спасению» далеко не все; можно даже сказать, что на первых порах в это почти никто и не верил. Проводилось же расследование, была официальная процедура похорон, на которой присутствовали именитые должностные лица, родственники погибшего и даже благочестивый Митрополит Сарский и Подонский Геласий (†1601). К тому же гроб с телом Царевича стоял в Угличе в храме открытым несколько дней, а к нему стекалось множество народа, в том числе и дворовых людей Нагих, знавших Дмитрия в лицо, так что «осуществить подмену» не было никакой возможности.

Первопатриарх же Иов, как только возникли разговоры о самозванце, тут же обратился к пастве с окружным посланием, где называл истинное имя «похитителя» титула Царевича. Самозванец был предан анафеме. Всё это имело воздействие, но далеко не на всех.

Нельзя не учитывать, что с тех пор как погиб Дмитрий, прошло много лет, важные подробности его смерти и похорон забылись. Эта тема вообще была изъята из официального обращения более десяти лет. Как показало развитие событий, то была стратегическая ошибка правительства Бориса Годунова. Спохватились, когда слух о «спасённом Царевиче Дмитрии» начал приобретать характер своеобразной общественной пандемии.

Для некоторых родовитых, таких как Василий Иванович Шуйский, или Фёдор Никитич Романов, появление самозванца открыто путь к политическому реваншу, к ниспровержению Бориса Годунова; Василий Шуйский (1552-1612, Царь 1606-1610) потом в том откровенно признавался. Этот боярин, стоявший у гроба с телом погибшего Цесаревича, принимавший участие в его погребении, всё прекрасно знал. Ни в какое «чудо Царевича» он не мог верить, так как упомянутое «чудо» являлось рукотворным.

Можно сказать, что в данном случае именно слух «родил героя»; точнее говоря, – произвёл на свет одного из самых гротесковых антигероев Русской истории.

Летом 1604 года дело о «спасшимся» сыне Иоанна Грозного начало приобретать скандальный оборот, получило европейский резонанс. В июле в Москву прибыл посол Императора «Священной Римской Империи», а проще говоря – Австрийского императора Рудольфа II(1552-1612, Император с 1576) барон Генрих фон Логау, которого сопровождала блестящая свита из почти ста человек. Суть миссии сводилась к возможности установления союза с Россией, и получения от неё помощи в борьбе с турками и поляками. Высокий посланец пребывал в Москве с 1 июля по 29 августа 1604 года, но ничего не добился. Русский Царь и его ближайшие советники совершенно не собирались воевать за чужие интересы, да ещё и в союзе с «проклятыми латынами». В данном случае это не суть важно.

Интересно другое: на одной из аудиенций Логау призвал Монарха быть «предусмотрительными и осторожным», так как в Польше объявился некий человек, выдающий себя за сына Царя Иоанна, который нашёл в Польше «немало приверженцев». Надо думать, что подобное «предупреждение» со стороны иноземца произвело тяжелое впечатление на Бориса Годунова. Он довольно резко ответил, что «может одним перстом разбить этот сброд и для этого даже не понадобится всей руки»12.

К лету 1604 года Третий Царь уже хорошо был осведомлен о самозванце; разговоры и слухи о нём были так настойчивы, что Самодержец распорядился доставить из выксунского далека мать Царевича Дмитрия инокиню Марфу. В Новодевичьем монастыре в присутствии Патриарха он лично её опросил: как было дело в 1591 году и не случилось ли тогда «подмены».

Мария-Марфа, ненавидевшая Годунова всеми фибрами своей души – он ведь её, Царицу, и её родню сверг с царской высоты и превратил почти «в грязь дорожную», отнекивалась, что-то невнятно лепетала, ссылаясь «на беспамятство». Но она всё помнила и ждала часа возмездия, взывала к Богу, чтобы покарал врагов и погубителей. Когда последняя жена Иоанна Грозного 18 июня 1605 года с триумфом въезжала в Москву в сопровождении дорогого «дитяти», то, наверное, испытывала безмерную радость, какую трудно с чем было и сравнить. Именно её признание в Лжедмитрии своего сына и стало последней преградой на пути торжества проходимца.

В «Пискаревском летописце», составленном в 40-е годы XVII века, содержится удивительный рассказ о том, что будущий самозваный «Царь всея Руси», во время своих скитаний по стране, добрался и до Выксы, где пребывала Мария Нагая, теперь инокиня Марфа. «И неведомо каким вражьим наветом, - утверждал летописец, - прельстил Царицу и сказал ей воровство своё. И она ему дала крест злат с мощами и с камением драгим сына своего благоверного Царевича Дмитрия Ивановича Углецкого. И оттоле Гришка Рострига поиде в северские грады и попущением Божиим, наветом вражьим, скинул с себя иноческий образ и облекся в мирское одеяние, и начал мяса есть и многие грехи творить»13.

Подобное свидетельство, которое не встречается в других документах, может вызвать только недоумение. Невозможно поверить в правдивость данной истории; иначе Мария-Марфа будет выглядеть преступной и коварной заговорщицей, дискредитировавшей полностью монашеское звание…

Тем не менее, именно позиция матери – Марии-Марфы - летом 1605 года сняла все препоны и отмела все сомнения в подлинности «Царевича Дмитрия». Маржерет, утверждая «подлинность» Лжедмитрия, вполне логично заключал: «Нельзя не обратить внимания на мать Дмитрия, и многих его родственников, которые, если это было бы не так, могли выступить с протестами»14. С позиции обычного человеческого «здравого смысла» так оно и должно было быть. Однако получилось совершенно иначе. Мать приняла правила предложенной шулерской игры. Скажи она хоть слово правды и вся эта преступная Лжедмитриада могла бы закончиться уже после «первого акта». Однако монахиня (!!!) этого слова не сказала, став одной из виновниц преступного торжества проходимца. Как видно, ненависть может лишить человека и разума и совести.

Прошло менее года, и 3 июня 1606 года Марфа уже торжественно встречала в Москве «мощи Царевича Дмитрия», доставленныве из Углича. При этом она голосила «во «всю ивановскую», чтобы простили её грешную, виноватою «пред Царём (Василием Шуйским – А.Б.), и пред всем Освященным Собором, и пред всеми людьми Московского государства, и всего более пред своим сыном, Царевичем, что долго терпела вору-расстриге, злому еретику, не объявляя о нём, и просила простить ей прежний грех и не подвергать её проклятию»15. И Шуйский её простил «от имени всех людей государства» (!!!- А.Б.) и поручил святителям молиться о ней, чтобы и Бог её простил…

Борис Годунов совсем не собирался игнорировать проблему «воскресшего Дмитрия» уже на ранней стадии её возникновения. Имелись надежные сведения, что самозванец собирает сторонников и намеревается вторгнуться в пределы государства. Будучи умным человеком и изощрённым политиком, Борис Годунов отнёсся к подобным известиям со всей серьезностью. Ему не представлялся опасным сам по себе самозванец; летом 1604 года ему была известна предыстория прохиндея.

Третий Царь не бездействовал и предпринял даже некоторые дипломатические шаги: отправил послание Императору «Священной Римской империи германской нации» РудольфуII. В нём говорилось, что «Юшка Отрепьев был в холопах у дворянина нашего, у Михаила Романова, и, будучи у него, начал воровати, и Михайло за его воровство велел его збити з двора, и тот страдник учал пуще прежнего воровать, и за то его воровство хотели его повесить, и он от тое смертные казни сбежал, постригся в дальних монастырях, а назвали его в чернецах Григорием»16.

Конечно, Самодержцу и в голову не могло прийти – такого просто никогда раньше в истории не случалось, что царские подданные, русские православные люди!, через несколько месяцев чуть ли не табунами побегут «присягать» какому-то проходимцу, забыв все клятвы, обеты и анафемы.

Царя же особо беспокоило, что за спиной самозванца стояли польские покровители – давние и извечные враги России и русских. Он опасался, что дело идёт к большой войне, а потому летом 1604 года началась военная мобилизация, причём к делу формирования ополчения привлекались даже монастыри.

В записках современника событий лютеранского пастора Мартина Бера имеются интересные подробности первой стадии Лжедмитриады на Русской земле. «Димитрий, уже честимый как Царевич многими Польскими вельможами, получил от них значительное вспоможение и, соединяясь с казаками, имел до 8 000 воинов. С этим отрядом он начал своё дело, осадил Путивль и, благодаря содействию проклятого Отрепьева, овладел пограничным городом в октябре месяце, не сделав ни одного выстрела: жители Путивля покорились ему добровольно, как законному государю. Весть о таком происшествии ужаснула Бориса. Он сказал князьям и боярам в глаза, что это было их дело (в чем и не ошибся), что они изменою и крамолами стараются свергнуть его с престола. Между тем, разослал гонцов по всему государству с повелением: всем князьям, боярам, стрельцам, иноземцам, явиться к 28 октября в Москву непременно, угрожая отнять у ослушников имения и самую жизнь. На другой день разослал других гонцов, а на третий третьих, с указами такого же содержания. В течение одного месяца собралось более 100000 человек… Строгие меры принудили всех идти к войску, которое, около Мартинова дня17, состояло уже почти из 200000 человек»18.

В приведённой цитате два момента привлекают внимание. Во-первых, утверждается, что якобы существовало два персонажа: Царевич Дмитрий и Григорий Отрепьев. Последний являлся не только как бы агентом «царевича», но и выступал чуть ли не его «альтер эго». Позднее теорию «двух Дмитриев» развивал историк Н.И. Костомаров и некоторые другие любители несуществующих «тайн истории».

Вторая интересная подробность, которая встречается в сочинении Бера, это обвинение в измене и пособничестве врагу, которое осенью 1604 года бросил Борис Годунов боярскому синклиту. Какими Самодержец на тот момент сведениями располагал, мы точно не знаем, но ясно, что он уже и не сомневался, что самозванец - продукт боярских интриг. При этом, как не без удивления написал Н.М. Карамзин, Борис Годунов «не казнил ни одного человека за явную приверженность к самозванцу»19.

Знаток сложных хитросплетений того времени историк С.Ф.Платонов написал: «Боярство не могло помещать ему (Борису Годунову – А.Б.) занять престол, потому, что помимо популярности Бориса, права его на Царство были серьёзнее прав всякого другого в глазах народа по родству Бориса с угасшей Династией. С Борисом-Царём нельзя было открыто бороться боярству, потому, что он был сильнее боярства, а сильнее и выше Бориса для народа была лишь Династия Даниловичей (Ивана Даниловича Калиты). Свергнуть его можно было только во имя её»20.

От тайных разговоров и глухих слушков дело «воскресшего Дмитрия» постепенно стало приобретать характер серьезного общественного движения против Бориса Годунова. 16 октября воинство самозванца перешло границу и вторглось на территорию России. За несколько же месяцев до того, по стране начали распространяться «подметные грамоты», «прелестные письма» от имени «Царевича Дмитрия».

Уже сам по себе этот факт свидетельствовал о тот, что за спиной авантюриста стояли влиятельные и состоятельные силы, способные вести, как бы теперь сказали, «информационную войну». Нет никаких указаний на то, то эта кампания как-то и кем-то финансировалась из России. В то же время совершенно точно установлено, что «благодетелями» самозванца выступали «ясновельможные» польско-литовские покровители и сам Король Речи Посполитой. Деньги шли из Польши, а благословляли же всё это антирусское начинание «наместники кафедры Святого Петра» в Риме. Одним словом, это был, если воспользоваться современной фразеологией, «креативный международный проект» по сокрушению Православной России.

Для того, чтобы была понятна суть преступной антрепризы под названием «Лжедмитриада» достаточно привести фрагмент из «подметной грамоты», где самозванец, обращаясь к Русскому народу, изрекал, что «он невидимою Десницею Всевышнего устранённый от ножа Борисова и долго сокрываемый в неизвестности, сею же рукою изведён на феатр мира под знамёнами сильного, храброго войска, спешит в Москву взять наследие своих предков, венец и скипетр Владимиров». При этом он убеждал, что они свободны от клятвы Борису, который - «злодей богопротивный»21.

Самое отталкивающе во всей этой истории то, что свои тёмные дела сам авантюрист, как его менторы и приспешники, старались прикрыть «именем Божиим». Без подобной «сатисфакции» чего-то добиться на Русской Земле не было ни единого шанса ни у кого.

Подлинное происхождение Лжедмитрия и его эскапады до побега в Польшу в общих чертах хорошо известны. Первоначально Патриарх Иов озвучил перечень похождений, затем и другие писали, добавляя детали. Далеко не все историки этим свидетельствам верили, да некоторые и до сих пор не верят. Бог им судья! Нельзя же взрослого человека научить отличать свет от тьмы; подобное восприятие может открыть только «око духовное».

Если отбросит словесную шелуху о «европеизаторских намерениях» Лжедмитрия I - единственного из самозванцев, захватившего престол Государства Российского, и фактического убийцы Царя Фёдора Борисовича и Царицы Марии Григорьевны и, опираться исключительно на аутентичные документы, то «родословие» проходимца достаточно хорошо известно. Его уже знал Патриарх Иов. В Соборном определении от июня 1604 года ясно и недвусмысленно говорилось. «Царь и Великий князь Борис Фёдорович всея Русии, с отцем своим святейшим Иовом Патриархом всея Русии, и с сыном своим благородным Царевичем князем Фёдором, со всем освещенным собором с митрополиты, и архиепископы, и владыки и архимандриты, игумены и со всем своим царским синклитом, видя божеское на нас, за грехи наши, праведное прещение, яко известный всем и знаемый вор, чернец, бывший сын боярский, по реклу Отрепьев, бежав в ляхи, назвался Царевичем Димитрием, как всем ведомо, по приключению скончался во граде Угличе и погребён тамо»22.

Патриарх знал и лично «похитителя имени», который некоторое время служил при нём. Очевидно именно поэтому самозванец и не рискнул встретиться с Первопатриархом, а въехал в Москву только тогда, когда Иов был насильственно изгнан из Москвы.

Происхождение Григория Отрепьева и его похождения в «допольский период» подробно передаёт «Новый летописец». Подобные свидетельства опирались на показания его матери, дяди и прочих родственников-галичан. Дядя Григория, Смирной-Отрепьев, оказался самым толковым свидетелем, и Царь Борис даже посылал его в Польшу для обличения племянника, но ничего из этого путного не получилось. Поляки не хотели ничего слушать, а встретиться дяде с племянником - «Царевичем Дмитрием» - не позволили. Они уже начали реализовать «эпохальный проект» Лжедмитрия.

Последующие историки добавляли второстепенные детали и нюансы, но ничего нового, нового по существу, так и не установили. Так как вокруг этого сюжета всё ещё бытуют разноречивые спекулятивные суждения, то уместно привести обширный фрагмент из летописного свода.

«В пределах московских есть город Галич23. В нём же живут в имениях своих множество воинов. Среди тех галичан жил сын боярский по имени Замятия Отрепьев24. У него же было два сына: Смирной да Богдан. У того же Богдана родился сын Юшка. И когда он подрос, отдали его в Москву на учение грамоте… и был [он] грамоте весьма горазд, и в молодости постригся [в монахи] в Москве… и пришел в Суздаль, в Спасо-Евфимьев монастырь. Архимандрит же Левкий, видя его юный возраст, отдал его под начало духовному старцу. Он же жил в том монастыре года, и из того монастыря ушел и пришёл в монастырь Спасский на Куксу25, и жил там двенадцать недель. И, услышав о деде своем Замятие, что тот постригся в Чудовом монастыре, пришел в Чудов монастырь, и в Чудове монастыре жил и был поставлен в дьяконы. Патриарх же Иов, слышав о нём, что он научен грамоте, взял его к себе к книжному письму. Он же жил у Патриарха и начал составлять каноны святым. Ростовский же Митрополит Иона, видя его у Патриарха, возвестил Патриарху, что сей чернец дьяволу сосуд будет. Патриарх же не поверил ему.

Он же [чернец Гришка], окаянный, живя у Патриарха в Чудовом монастыре, многих людей вопрошал об убиении Царевича Димитрия и проведал об этом подробно… [Гришка] в шутку говорил старцам: «Царь буду на Москве». Они же на него плевали и смеялись. Тот же преждереченный Митрополит ростовский возвестил самому Царю Борису, что сей чернец самому сатане сосуд. Царь же Борис, услышав такие слова, повелел дьяку Смирному Васильеву послать его [Гришку] на Соловки под крепкое начало. Тот же Смирной сказал [об этом] дьяку Семейке Евфимьеву. Тот же Семейка был Гришке родственник и молил Смирного, чтобы его сослал не сразу, а хотел о нём хлопотать. Дьявол же его [Гришку] укрывал: положил Смирному [это дело] в забвение, и [тот] царский приказ позабыл.

Он же, Гришка, узнав об этом, побежал из Москвы, и прибежал в галичский монастырь, к [Преподобному] Якову на Железный Борок26, и, немного пожив тут, ушел в Муром, в Борисоглебский монастырь, а в Борисоглебском монастыре строитель дал ему лошадь и отпустил его. Он же, Гришка, пошел на Северщину27, и пришел в Брянск, и в Брянске сошлись с ним такие же воры чернецы Мисаил Повадин с товарищем. С ними же [Гришка] соединился и пошел в Новгородок Северский в Спасский монастырь, и тут пожил немного. Тот же окаянный Гришка жил у архимандрита в кельи, и отпросился у архимандрита с теми же окаянными старцами в Путивль, сказав, что: «Есть де у меня в Путивле, в монастыре, родня». Архимандрит же [об обмане] не догадался, и отпустил их в Путивль, и дал им лошадей и провожатого. Он же, окаянный Гришка, написал память: «Аз есмь Царевич Димитрий, сын Царя Ивана; как буду на престоле отца своего в Москве, и я тебя пожалую за то, что ты меня принял в своей обители». И ту память оставил у архимандрита в кельи.…

Тот же Гришка с товарищами пришли в Киев. В Киеве же воеводствовал князь Василий Константинович Островской и держал православную веру крепко. Увидев их, был он рад и повелел тому Гришке служить у себя обедню. Он же [Гришка] ему полюбился, и послал его [князь] в Печерский монастырь и повелел его там покоить и беречь во всем. Тот же Гришка жил в монастыре не по христианскому обычаю: всякую скверну творил и мясо ел. Видя его скверную жизнь, возвестили[о том] архимандриту; архимандрит же возвестил князю Василию. Князь же Василий, о том услышав, повелел его поймать и казнить. Враг же его [Гришку] хранил, ведя его к последней погибели. Сведав о том, бежал [Гришка] из монастыря, и низверг с себя иноческий образ и облекся в мирское платье, и побежал к князю Адаму Вишневецкому28 в его город…»29.

В силу родовой ангажированности, «Новый летописец» не упоминает о службе Григория Отрепьева у бояр Романовых на Варварке, где он подвизался ещё до службы у Патриарха…

«Царевич Дмитрий» обнаружился в польско-литовской Речи Посполитой где-то в конце 1602 года, а уже весной 1604 был представлен Польскому королю Сигизмунду в Кракове, который его «признал» и выделил средства самозванцу. Этот момент и стал подлинным началом преступной антрепризы под названием «Лжедмитриада». Затем был сбор «воинства», переход русской границы. Папы Климент VIII и Павел V патронировали всё начинание и даже состояли в переписке с проходимцем.

Авантюрист и его шайка, при непосредственной поддержке польско-католических кругов, развязали в России по сути дела гражданскую войну. Как казалось, перелом наступил 21 января 1605 года, когда воинство самозванца было разгромлено у деревни Добрыничи. Армия самозванца обратилась в беспорядочное бегство; «быстрее ветра» неслась восвояси польские конники, числом в несколько сот человек. Вместе с ними уносил ноги и Лжедмитрий, едва избежавший гибели, ускакав, как выразился Н.М. Карамзин, «в беспамятстве страха» на раненой лошади в пограничный Путивль.

Казалось, что Борис Годунов одержал может быть самую важную в своей жизни победу. Хотя самозванца и не поймали, вначале решили, что он был убит, но все явные изменники, как и те, которые готовы были изменить при случае, оцепенели от ужаса. Казалось, что в облике Бориса Годунова снова является на Русь Грозный Царь Иоанн, тот, преставившийся за двадцать лет до того, при котором никакой прохиндей не смог бы никогда найти ни одного сторонника на Русской Земле. Но так только казалось.

Вся трагедия по-настоящему только начиналась. Наступило 13 апреля 1605 года и как бесстрастно повествует летописец, «после Святой недели в канун [праздника] Жен Мироносиц Царь Борис встал из-за стола, после кушанья, и внезапно пришла на него болезнь лютая, и едва успели постричь его [в монахи]. Через два часа от той же болезни [Царь] и скончался. Погребен был [царь Борис] в соборе Архистратига Михаила в приделе Ивана Списателя Лествицы, где же погребен Царь Иоанн Васильевич с детьми».

Борис Годунов умер около 15 часов в царском тереме, успев благословить на Царство сына Фёдора и, приняв перед кончиной иноческий образ с именем Боголепа. С его смертью закончилась одна эпоха и началась другая.

Ужас ситуации состоял в том, что представители родовитых боярских фамилий и значительная часть всего «служилого люда», сначала тайно, а потом и явно симпатизировали самозванцу, и открыто его поддержали, присягнув на верность проходимцу. Карамзин был совершенно прав, когда говорил, что боярская спесь была главным побудительным мотивом «нелюбви» к Годунову, вызвавшей фактически национальное предательство, совершенное русской родовой элитой в начале XVII века.

И самое страшное событие, камертон всей драмы Смуты – убийство в июне 1605 года сына Бориса Годунова Царя Фёдора Борисовича Годунова (1589-1605). Он был законным правопреемником, ему присягнули высшие должностные лица государства, но прошло всего сорок девять дней после смерти отца и 1 июня 1605 года толпа негодяев, сначала свергла Фёдора с престола, а через несколько дней (10 июня) убила и его, и его мать Царицу Марию Григорьевну.

Это – первый в Русской истории случай Цареубийства, за которое никто не покаялся и никто не понес даже минимального наказания. Один только уже престарелый и больной, вскоре «исторгнутый из сана», Патриарх Иов пытался спасти Отрока-Царя и молил Бога о ниспослании милости. Милость ниспослана не была, но зато беспощадная кара последовала.

В последующие годы в стране началась жесточайшая междоусобная война, унесшая бессчетно количество человеческих жизней. Фактически Россия пережила страшный приступ гражданской войны. Как написал настоятель Троице-Сергиевой лавры Преподобный Дионисий30: «Божьим праведным судом, за умножение грехов всего православного христианства, в прошлых годах учинилось в Московском государстве, не только между общего народа христианского междоусобие, но и самое сродное естество пресечаше. Отец на сына и брат на брата восстали, единородная кровь в междоусобии проливалася»31.

Государство было фактически разрушено, а Москва оккупирована польско-литовскими католическими интервентами. Понадобились неимоверные усилия, море крови, чтобы изгнать захватчиков и восстановить русскую власть, а потом потребовалось ещё несколько десятилетий, чтобы залечить раны Смуты.

Поразительно, что первому факту Цареубийства в Русской истории до сих пор практически не даётся надлежащая нравственно-историческая оценка. В своё время Н.М. Карамзин, высоко оценивавший личные качества юного Фёдора, назвав его «первым счастливым плодом европейского воспитания», само его убийство не воспринимал как чудовищный акт. Историограф ограничился сентиментально-назидательной сентенций: «Сын (Фёдор – А.Б. ) естественно наследовал права его (отца – А.Б.), утвержденные двукратною присягою, и как бы давал им новую силу прелестию своей невинной юности, красоты мужественной, души равно твёрдой и кроткой…Но тень Борисова с ужасными воспоминаниями омрачала престол Фёдоров: ненависть к отцу препятствовала любви к сыну»32.

Иными словами сын стал жертвой злодеяния отца. Так пишут до сих пор. И всё. Притом, что факт причастности к «злодеянию» в Угличе Бориса Годунова не был документально установлен ни до Н.М. Карамзина, ни им, ни после. Существовало лишь «мнение», основанное на тенденциозных заключениях «Нового летописца», на некоторых более ранних безымянных «показаниях», на «записках» изолгавшихся иностранцев, да туманных намёках некоторых современников. Об этот речь пойдёт особо.

В Русской истории было несколько омерзительных случаев Цареубийства, ставших навсегда фактами богоотступничества русских людей.

В июле 1762 года был убит внук Петра I Император Пётр III (1728-1762).

В июле 1764 года в каземате Шлиссельбургской крепости был умерщвлён Император Иоанн Антонович (1740-1741), провозглашённый Императором по воле Императрицы Анны Иоанновны (1693-1740) и свергнутый с Престола в ноябре 1741 года.

В марте 1801 году группа негодяев из числа гвардейских офицеров умертвила Императора Павла I (1754-1801).

В марте 1881 года в результате террористического акта народовольцев погиб Император Александр II (1818-1881).

В июле же 1918 года в Екатеринбурге был убит вместе с Семьей Последний Царь Николай II(1868-1918), отрешённый от власти ещё в марте 1917 года.

Этот трагический мартиролог жертв богопротивного человеческого злобного неистовства открывал как раз юный Фёдор Борисович Годунов.

В отечественной светской западнической историографии, которая безраздельно доминировала у нас в стране, по крайней мере, два века, страшное богоотступничество – Цареубийство – никогда не рассматривалось в духовном контексте. Такого контекста в западоцентричной литературе просто вообще никогда не существовало. Только голый эмпиризм, сдобренный сентенциями формационной или цивилизационной методологии - и достаточно. В качестве характерного примера приведём выдержку из сочинения известного современного историка.

Об убийстве Царя Фёдора Борисовича и Царицы Марии говорится: «Царицу быстро задушили верёвками. Фёдор же отчаянно сопротивлялся, но покончили и с ним. Сестру (Ксению - А.Б.) оставили в живых. Позже её постригли в монахини и отправили в Кириллово-Белоозерский монастырь. Выйдя на крыльцо, бояре объявили народу, что Царь и Царица-Мать со страху отравились. Другие Годуновы также были обнаружены и затем высланы. Династия Годуновых прекратила своё существование»33.

Всё; тема считается исчерпанной. Ну, ладно, не знает автор, что Кириллов монастырь являлся мужской обителью и туда женщин «не ссылали». Это, как говорится, мелочи. Куда важнее другое обстоятельство, совершенно проигнорированное. Убийство Царя – это богоотступничество, это страшный грех, за который неминуемо следует наказание Всевышнего. И оно последовало. Полное разорение страны и гибель множество людей в эпоху Смуты – разве не есть подтверждение вечной библейской истины!

Духовный смысл происходивших тогда на Руси событий объяснил Митрополит Петербургский и Ладожский Иоанн. «Клятвопреступление стало фактом. Народ, ещё недавно столь настойчиво звавший Бориса на Царство, присягавший ему как богоданному государю, попрал обеты верности, отринул законного наследника престола, попустил его злодейское убийство и воцарил над собой самозванца и вероотступника, душой и телом предавшегося давним врагам России. Вот где таится подлинная причина Смуты, как бы ни казалось это странным отравленному неверием и рационализмом современному уму. Совершилось преступление против закона Божиего, которое и повлекло дальнейшие гибельные последствия всеобщего разора и мятежа»34.

 


1Платонов С.Ф. Русская история. М., 1996. С. 129.

2 Керенский А.Ф. История России. Иркутск. 1996. С. 66.

3 Царский сборник. Службы. Акафисты. Месяцеслов. Помянник. Молитвы за Царя. Коронация. М., 2000. С. 575.

4Карташёв А.В. История Русской Православной Церкви. М., 2004. С. 522.

5 Воейков Н.Н. Церковь, Русь и Рим. Минск. 2000.. С. 428-429.

6 Пирлинг В. Дмитрий Самозванец. Ростов-на-Дону. 1998. С. 17..

7 Массовая смерть.

8 Хроники смутного времени. С. 292.

9Сказание Авраамия Палицына. СПб., 1909. С. 212.

10 Масса И. Краткое известие о Московии//Россия XVII века: воспоминания иностранцев. Смоленск. 2003. С. 124-125.

11 Маржерет Ж. Состояние Российской Державы и Великого княжества Московского//РоссияXVII века: воспоминания иностранцев. Смоленск. 2003. С. 51.

12 Масса И. Краткое известие о Московии. Там же. С. 144.

13 Полное собрание русских летописей. Т. 34. М., 1978. С. 2-5-206.

14 Маржерет Ж. Ук. соч. С. 75.

15 Макарий Митрополит Московский и Коломенский. История Русской Церкви. Т. 6. М., 1996. С. 66.

16 Скрынников Р.Г. Борис Годунов. М., 1978. С. 156.

17 Католическая церковь 11 ноября чтит память монаха-отшельника, небесного покровителя Франции Святого Мартина Турского (335-397).

18 Бер М. Летопись московская с 1584 по 1612// Сказания современников о Дмитрии Самозванце. Т.2. СПб., 1859. С. 38-39.

19 Карамзин Н.М. История Государства Российского. Т. 11. М., 2009. С. 1100.

20 Платонов С.Ф. Ук. соч. С. 131-132.

21 Акты Археографической Экспедиции. Т. 2. СПб., 1836. С. 76.

22 Собрание государственных грамот и договоров. Т. 2 .СПб., 1819. С. 164.

23 Город Галич расположен на Костромской земле примерно в 120 километрах от Костромы.

24 Род Отрепьевых восходит к польскому дворянину Владиславу Неледзевскому, приехавшему на Русь при Дмитрии Донском и оставшемуся ему служить. Участвовал в Куликовском сражении, принял Православие с именем Владимир и родовой фамилией Нелидов. Он князя Дмитрия он получил село Николаевское с деревнями под Суздалем. У него был единственный сын Георгий. В пятом поколении от Владислава-Владимира было двое Нелидовых. Старший, Давид Борисович, от Иоанна III получил прозвание Отрепьев, за то, как гласит предание, что предстал перед Великим князем в обтрёпанной одежде. От него-то и пошли Отрепьевы. Согласно «Тысячной книге» 1550 года на царской службе состояли пять Отрепьевых. Из них в Боровске сыновья боярские «Третьяк, да Игнатий, да Иван Ивановы дети Отрепьева. Третьяков сын Замятия»; в Переславле-Залесском - стрелецкий сотник Смирной-Отрепьев». Из потомства Давида Борисовича и произошёл Юрий Богданович Отрепьев («Юшка»), принятый в монашество с именем Григория. Имя Григория тяготело над родом Отрепьевых как проклятие. Отрепьевы жаловались Царю Алексею Михайловичу, что, несмотря на столетия верной службы, «от всех людей принимают понос и укоризно больше 60 лет внапрасне за их прозвище для воровства Гришки Отрепьева». Именным указом от 9 мая 1671 года Царь «указал писатца прежним прозванием по выезду Нелидовыми».

25Спасов-Кукоцкий или Спас на Куксе, от названия реки, мужской монастырь под Владимиром. Основан в XVI веке. Первые сведения о монастыре совпадают со временем пребывания в нём Гришки Отрепьева. В 1764 году монастырь упразднён.

26 Свято-Предтеченский Иаково-Железноборский мужской монастырь, расположенный примерно в восьмидесяти километрах от Костромы, был основан в конце XIV века Преподобным Иаковом (ум.1442). Существует предание, что именно здесь Григорий Отрепьев принял постриг.

27Се́верщина или Северская земля - так в XI—XVII веках именовались территории, располагавшееся на северо-востоке современной Украины (Черниговская и Сумская области) и на юго-западе современной России (Брянская и Курская области).

28Ада́м Вишневе́цкий (1566-1622) – польский шляхтич и магнат, получил известность тем, что «обнаружил» Лжедмитрия I.

29 Хроники смутного времени. М., 1998. С. 296-298.

30 Преподобный Дионисий, в миру Давид Зобниновский, преставившейся в 1640 году, с 1605 года был архимандритом Старицкого Богородицкого монастыря, а в 1619 году, по воле Патриарха Гермогена, стал настоятелем Троице Сергиевой лавры.

31 Россия перед Вторым Пришествием. Материалы к очерку русской эсхатологии. Составители С. и Т. Фомины. Т. 1-2. М., 2002. Т. 1. С. 248.

32Карамзин Н.М. История Государства Российского. Т XI. Гл. III. С. 276.

33 Сахаров А.Н. Триумф и трагедия Лжедмитрия//ЮНЕСКО. История человечества. М., 2003. Т. VIII. С. 179.

34 Митрополит Иоанн. Русская Симфония. Очерки русской историософии. СПб., 2009. С. 193.

 
 Николай II (серия ЖЗЛ)
 Николай II
 Последний Царь (серия Царский Дом)
 Император Николай II
Николай II
Судьба Императрицы
Сердечные тайны Дома Романовых

Григорий Ефимович Распутин-Новый. Мифы и реальность

Российская Империя. Образ и смысл

Императрица Мария

Оклеветанная Анна. Жизнеописание А. А. Вырубовой-Танеевой

Царь Иоанн Грозный
Павел I. Гамлет на русском троне

Российская Империя. Образ и смысл

Император Николай I

Книга, которая включена в перечень «100 книг», рекомендуемый школьникам к самостоятельному прочтению.

Александр III

"...Эта книга о русском человеке, его мыслях, чувствах, представлениях. Он любил Родину, как свою мать, искренней сыновней любовью всю жизнь. Он всю свою жизнь служил этой Родине. В этом смысле эта книга очень познавательна" - Александр Боханов (ИАС Русская народная линия, 22 января 2013 года).

6 ноября 2016 г. ( 24 октября ст.ст.), воскресенье. 
Неделя 20-я по Пятидесятнице.Поста нет.

Мч. Арефы (икона) и с ним 4299 мучеников. Иконы Божией Матери "Всех скорбящих Радость" (икона). Прп. Зосимы(икона). Блж. Елезвоя (икона) (Калеба), царя Ефиопского. Мц.Синклитикии и двух дщерей ее. Прпп. АрефыСисоя и Феофила, затворников Печерских. Свт.Афанасия, Патриарха Цареградского. Прп. Георгия. Сщмчч. Лаврентия, еп. Балахнинского, Алексияпресвитера и мч. Алексия. Прп.Арефы исп.. Сщмчч. Иоанна иНиколая пресвитеров. Сщмч.Петра пресвитера.

Утр. - Ев. 9-е, Ин., 65 зач., XX, 19-31. Лит. - Гал., 200 зач., I, 11-19.Лк., 83 зач., XVI, 19-31.Богородицы: Флп., 240 зач., II, 5-11. Лк., 54 зач., X, 38-42; XI, 27-28.

Карта храмов

 

 

П.М.Бицилли

Проблема русско-украинских отношений в свете истории

http://www.geocities.com/CapitolHill/Parliament/9677/bicil.htm

 

От редакционной коллегии издательства

"Все дороги ведут в Рим". Так и к выводу о необоснованности попыток русского расчленения беспристрастное исследование и непредвзятая мысль приходят самыми различными путями. Своеобразен путь профессора Бицилли, ныне занимающего (статья издана в 1930 г. в Праге в среде русской эмиграции - Прим. ред.) кафедру истории в Софийском университете, и "Единство" (издательство - Прим. ред), издавая отдельною брошюрою его очерк, с удовлетворением отмечает, что даже и тех ученых, которые в споре с "украинсктвующими" не придают решающего значения ни историческим, ни филологическим доказательствам единств всего русского народа, научно выдержанные и совестливые суждения приводят к заключению о неправде и вреде устремлений "украинизаторов", и притом о вреде не только для всех русских вообще, но в первую голову для самих малороссов.

От автора

Предлагаемая краткая статья представляет собою попытку изложения в возможно сжатой форме и в применении к одному частному вопросу тех идей о существе и эволюции нации, развитию которых я посвятил ряд этюдов, из которых одни уже были напечатаны в "Современных Записках", другие — надеюсь опубликовать впоследствии. Здесь мне пришлось отчасти повторить то, что уже было мною сказано в другом месте, о чем считаю долгом предупредить читателя. Моя настоящая статья обращена к тем русским и к тем украинцам, которые еще не потеряли надежды на возможность сговориться друг с другом и которые не думают, что то, что их разъединяет, есть исключительно результат злой воли, нежелания понять противника, взглянуть на вещи с его, противника, точки зрения. Я старался, насколько было в моих силах, вскрыть существо так называемого украинского вопроса. Я хотел бы, чтобы мои статьи прочли те из украинцев, для которых этот вопрос является культурно-исторической проблемой, а не только и просто очередным заданием "реальной" политики, и чтобы они ответили мне: или попытались опровергнуть меня по существу, или — признали, что я прав.

П. Б.

 

 

--------------------------------------------------------------------------------

 

 

Спор между русскими и украинцами принято вести в так называемой исторической плоскости. Обе стороны ссылаются на факты истории или, по крайней мере, на такие, которые они считают историческими: факты истории учреждений, социальных и политических отношений, языка и т. д. Украинцы, напр., присваивают себе Олега, Святослава и Владимира; проф. Грушевский доказывает, что так называемый древнейший период русской истории — это на самом деле история "Украины-Руси", что естественным продолжением этой истории является история Западной Руси, а не Московский период, что последний есть начало истории другого народа, что это — другая история. Украинцы настаивают на древности самого имени Украина, тогда как русские доказывают, что Украина в старину именовалась Русью и самый народ звал себя русским. Украинцы утверждают, что украинский язык — отдельный язык, самостоятельная ветвь славянских языков, а русские, что это диалект русского языка.

Далее украинцы основывают свои притязания на отдельное национально-государственное существование на том, что таким образом будет положен конец исторической несправедливости, допущенной в XVII веке: Украина соединилась с Москвой на договорных началах, а Москва обратила соединение в подчинение, не считаясь с договором, нарушив его, едва он был заключен. Русские отвечают на это указанием, что дело обстояло много сложнее, что необходимо поставить предварительный вопрос, кто, какие элементы украинского народа, договаривались с Москвой и как именно они тогда этот договор понимали; русская наука выяснила, что многое из того, что в настоящее время украинцы считают нарушением прав украинского народа со стороны Москвы, было сделано Москвою в удовлетворение желаний части самого же украинского народа, его собственной военно-землевладельческой аристократии.

 

Нельзя отрицать большой плодотворности этих споров для исторической науки. Однако, тот, кто считает, что подобная аргументация имеет прямое отношение к основному предмету спора, тем самым выдает свое непонимание сущности исторического процесса вообще, и в частности — украинско-русской проблемы как проблемы исторической: ведь настоящий момент есть тоже "история", часть исторического процесса. Именно потому, что история есть постоянное обновление, вечное становление, движение вперед — все равно, к "лучшему" или к "худшему",— что она необратима, так называемые исторические аргументы, т. е. аргументы от данных исторического прошлого, сами по себе не имеют, не могут иметь решительно никакой силы и никакого значения в применении к историческому настоящему или историческому будущему. Допустим, что правы украинцы, что в 1654 году Украина была обманута, что по отношению к ней Москва совершила несправедливость. Завоевание в 1223 году французским королем Тулузского графства, края с богатой, самобытной культурой, с несомненной собственной историей, было во всяком случае не меньшей "несправедливостью". Однако, кто во Франции думает об отделении земель, входивших некогда в состав Тулузского графства? Филологические аргументы имеют не больше весу. Грань между "языком" и "диалектом" весьма условна. С точки зрения морфологии языка, голландский язык — германский "диалект". Но на этом "диалекте" говорит и пишет народ, давно отделившийся от общегерманского массива, имеющий собственную государственность и собственную культуру. "Диалект", тем самым, стал "языком". В Галицкой Руси в XIX веке местный язык ("диалект") развился до степени языка школы, литературы и науки. Это вынуждены признать даже наиболее ретивые противники украинцев. Но они отделываются тем, что этот украинский язык, насаждаемый в настоящее время на русской Украине, не есть местный малорусский язык, что это другой язык, не — язык Шевченка и Котляревского, язык народу чуждый, и притом в еще большей степени, нежели общерусский литературный язык. Это, конечно, натяжка, и ничего больше. Галицко-украинский язык не в большей мере "другой" язык по сравнению с языком Шевченка, чем русский язык Тургенева и Толстого по сравнению с русским языком Ломоносова, чем французский язык Мопассана по сравнению с французским языком Раблэ. В первом случае пространство, а в двух последних время определило собою различия словаря и слога или "стиля". Этот галицко-украинский язык "непонятен" малороссу-простолюдину? Думается, не в большей степени, нежели язык Пушкина "непонятен" простолюдину-великороссу. С другой стороны, допустимо утверждать, что русский литературный язык и язык украинский столь близки друг другу, что они, в сущности, могут рассматриваться как ветви одного и того же языка. Максим Горький недавно смеялся над тем, что его сочинения переводятся на украинский язык. Всякий малоросс, сказал он, отлично поймет его и в подлиннике. Украинизаторы на это обиделись. Им непременно хочется, чтобы русский литературный язык был непонятен для интеллигентного украинца. Если факты — против этого, тем хуже для фактов! "Хороший" украинец должен притворяться, будто он нс понимает "российского" языка.

 

Если то, что делают украинизаторы, есть действительно своего рода национальное возрождение, то надо сказать, что такое начало, начало, в основу которого положен сознательный самообман, сознательное лицемерие с самим собою, не предвещает ничего доброго. И если бы еще оно оправдывалось целесообразностью. Но ведь и этого нет. Смешно бояться сходства языков — ибо и это сходство ни в малой мере не может служить само по себе аргументом в пользу противной стороны. Болгарин без всякого труда понимает русские книги, а русский — болгарские. Французу незачем учиться итальянскому языку для того, чтобы читать в подлиннике Петрарку. Однако это нс создает никакой угрозы самостоятельному существованию Италии и Болгарии или России и Франции. Можно группировать языки, из соображений научного удобства, как угодно: можно устанавливать между ними те или иные степени родства, с точки зрения словаря, морфологии и т. д. Самостоятельность, особность, отдельность каждого данного языка есть факт политики, культуры, не — филологии. С точки зрения науки, филологии, болгарский язык, напр., ближе к сербскому, чем к русскому, ближе в отношении фонетики и морфологии; ведь именно этим, а не словарем, определяются в науке соотношения между языками; с точки зрения житейской еще вопрос, к какому из двух языков, русскому или сербскому, болгарский ближе: для понимания важно прежде всего сходство словаря. Но нет никакого сомнения, что болгарский, сербский и русский языки — отдельные, самостоятельные языки. Почему? Да просто потому, что болгары, сербы, русские сеть отдельные нации. Если бы болгары и сербы в свое время слились воедино, то болгарский и сербский языки стали бы "диалектами" одного общего языка — болгарского, если бы в общей болгаро-сербской цивилизации восторжествовало болгарское начало, сербского — если бы верх взяло сербское. Провансальский язык в средние века значительно превосходил северно-французский. На этом языке существовала уже богатая литература, когда на Севере еще не было почти никакой. После завоевания провансальский язык стал местным "диалектом". "Диалект" этот, кстати сказать, таков, что французам, не являющимся уроженцами Прованса, он непонятен. "Mirejo", знаменитая поэма провансальского поэта Мистраля, издается во Франции с переводом на французский язык. По свидетельству авторитетнейшего историка французского языка, Брюно, местные диалекты до революции так далеко отстояли от общефранцузского языка, что, напр., декреты Учредительного Собрания приходилось переводить для провинции. Но даже самым убедительным "федералистам" того времени не приходило в голову добиваться раздробления Франции на отдельные самостоятельные государства, границы которых соответствовали бы границам местных".

 

Читатель, а в особенности читатель-украинец, вправе задать здесь вопрос: если аргумент исторический я объявляю не имеющим никакой силы, если аргумент филологический я считаю основанным на недоразумении,— то не значит ли это, что я пытаюсь просто "зачеркнуть" украинско-русский спор, объявить его лишенным всякого основания? И если я отвожу ссылку на допущенную в прошлом несправедливость простым указанием на "необходимость" истории, то не равносильно ли это проповеди застоя, преклонения перед совершившимся фактом? Не есть ли это, наконец, простое самопротиворечие, отрицание того, что раньше утверждалось, т. е. текучести исторического процесса? И если исторические несправедливости, вообще, не могут быть исправлены, то, значит, исторический факт восстановления Польши как-то "выпадает" из истории? Или же это — какая-то ненормальность? Нарушение "закономерности" исторического процесса? Но тогда — какая цена самому понятию исторической закономерности?

 

В ответ на это я обращу внимание только на одно: я говорил, что обычно выдвигаемые аргументы лишены значения сами по себе, а не вообще и безусловно. Вопрос гораздо сложнее, чем это может показаться с первого раза. Целью всего выше сказанного было показать, в какие дебри заводит его искусственное упрощение. Исторический процесс есть процесс образования — и разложения — различного рода коллективов, наций, империй, религиозных, хозяйственных и иных соединений. История нас учит, что иные из этих соединений поддаются разложению в результате простого волеизъявления, разложению, так сказать, механическому, другие — нет. Самый показательный в этом отношении пример представляет собою Австро-Венгерская монархия. Это был конгломерат различных национальностей, сознававших свою особенность, добивавшихся самоопределения. И как такой конгломерат Авс-тро-Венгрия распалась на свои составные части весьма легко и просто. Но в экономическом отношении Австро-Венгрия была очень сложным и очень сплоченным организмом. Тесно связанные между собою отдельные экономические зоны Австро-Венгрии — Приморье и Гинтерланд, сельскохозяйственные и фабричные районы — не совпадали по своим границам с областями распределения национальностей. И разложение двуединой монархии явилось экономической катастрофой, смертью того хозяйственного individuum'a, каким это государство было. Отдельным государствам, возникшим на развалинах Дунайской империи, пришлось перестраивать свою экономическую структуру, создавать — каждому в отдельности — собственное народное хозяйство. Диаметрально противоположный пример представляет падение Римской империи. В хозяйственном отношении это государство было совокупностью отдельных миров и мирков, тяготевших к самодовлению, к устройству на началах замкнутого, "домашнего" хозяйства, ничем — или почти ничем — Друг другу не служивших. Связью здесь являлась единственно общая всем провинциям обязанность кормить столицу. Поэтому, как только ослабела государственная власть, империя экономически "феодализировалась". И ее экономический распад обусловил собою и рост ее политического разложения. В культурном же отношении империя была сплоченным организмом национального типа, индивидуумом. Как раз в период политического и экономического разложения ее, все ее свободные обитатели стали римскими гражданами. Общее право, общий язык, общая религия (по крайней мере, в городах, а империя была в сущности громадной федерацией городских общин, в деревне же держались местные языки и местные культы,— не даром в христианскую пору "селянин", "paganus", значило "язычник") соединили италиков, испанцев, галлов, нумидийцев и т. д. в одну нацию — римлян. И этот individuum пережил империю, в недрах которой он зачался. Некоторые части его удержались в течеие веков. До XVI века вся христианская церковь в Западной Европе была единою римскою церковью. Латинский язык оставался языком Школы и Государства в течение всего средневековья и начала нового времени, а языком церкви он остается у католиков и по сей день. Когда в результате хозяйственной и политической изоляции бывших провинций Империи здесь стали пускать ростки областные начала в языке и культуре, когда на их почве стали зарождаться отдельные нации,— это нс было процессом формирования таких наций из старых, предшествовавших римскому завоеванию, культурных и этнических элементов: там, где романизация проникла достаточно глубоко, римское культурное начало подчинило себе как эти элементы, так и новые, занесенные "великим переселением народов". Испанцы — не кельтиберы и не визиготы, французы — не франки и не галлы, итальянцы — не лангобарды. Образование этих наций было прежде всего процессом дифференциации римской нации; их языки — нечто иное, как "диалекты" языка римлян, развившиеся из так называемой "простонародной латыни". Этот факт следует, в настоящей связи, особо подчеркнуть и запомнить. Историю Франции, поэтому, следует начинать — с Цезаря и с той великой "исторической несправедливости", какою, с точки зрения Верцингеторикса, объединившего часть галлов в отчаянной попытке отстоять свою независимость, было римское завоевание. Французы считают Верцингеторикса своим национальным героем и ставят ему памятники,— вряд ли с большим основанием, нежели с каким славяне покушаются присвоить себе Диоклециана и Юстиниа-на Великого. Культ Верцингеторикса во Франции может иметь оправдание как почитание символа, имеющего некоторое общечеловеческое значение, не — специфически национальное. Если действительно Верцингеторикс возвысился до сознания общегалльского национального единства, то его подвиг знаменует собою трагическое завершение галльской истории, которая, таким образом, оборвалась в тот самый момент, когда и началась,— ибо до того момента у галлов не было никакой общей жизни,— знаменует завершение окончательное, срыв в небытие и без воскресения. В этой смерти галльского народа повинны, впрочем, сами галлы не меньше, чем римляне,— если только можно говорить о виновности, применительно к народу, недоросшему до национального сознания. "Галлия" в эпоху Цезаря была географическим термином и "галлы" — не более, как собирательным именем. Известно, что Цезарь завоевал Галлию при помощи преимущественно самих же галлов, как впоследствии Роберт Клайв — Индию при помощи индусов, тогда такого же собирательного имени. Галлия не была еще историческим индивидуумом, не была организмом. Польша же, в эпоху разделов, таким индивидуумом, таким организмом была. Только по отношению к живым организмам можно говорить о смерти и рождении, об убийстве, о преступлении. Раздробить каменную глыбу — не значит совершить убийство. Цезарь не убивал Галлии. Но Фридрих, Мария-Те-резия и Екатерина II действительно покусились на убийство Польши. Пример Польши показывает еще одно: необычайную живучесть национальных организмов. Если "воскресение" Польши после великой войны было возможно, то потому, что Польша в течение ста лет с того момента, как Костюшко воскликнул: "Finis Poloniae!", продолжала жить, "пока были живы поляки".

 

Что это значит? Что значат слова патриотической песни: "Jeszcze Polska nie zginela, poki my zyjemy"?. To, что не переводились люди, думавшие и говорившие на польском языке и что такие люди в границах бывшего Королевства составляли большинство населения? Конечно, не это — само по себе - а то, что большинство этих людей не забыло о Польше и желало ее восстановления. "Коллективный организм", "коллективный индивидуум", строго говоря, не более, как метафоры. Между организмом в общеупотребительном смысле слова и организмом коллективным нет полной аналогии. К "организмам" этого рода не применим принцип психофизического единства. Скорее к ним приложима точка зрения старинной метафизики, различавшей "материю" и "сознание", "тело" и "душу", как две отдельных "субстанции". Основной признак коллективного individuum'a — единство его непротяженной, мыслящей субстанции. Сущность исторического процесса, который мы определили выше как процесс формирования коллективных индивидуумов, может быть, следовательно, формулирована удобнее всего в терминах метафизики, а именно, как процесс психический по преимуществу, как эволюция непротяженной субстанции,— хотя этот процесс и протекает в рамках пространства — предиката субстанции протяженной. Поэтому пример Польши и не противоречит выставленному выше положению о "необратимости" истории. Ибо Польша не перестала существовать, раз была жива польская душа, проявлявшая себя в национальном сознании и в воле к национальной жизни.

 

А Украина? Можно ли ее, в данном отношении, сопоставить с Польшей? Я напомню только об одном. Известно, как отрицательно украинизаторы относятся к идее волеизъявления украинского народа, будь это плебисцит по общему вопросу о национально-государственном самоопределении Украины, или же в той или иной форме выраженное массовое волеизъявление по вопросу, напр., о школьном языке. Украинизаторы не скрывают, что в ряде местностей, считающихся "украинскими", население, если бы ему было предоставлено на выбор решение — какой язык ввести в школе, высказалось бы не за украинский, а за русский, "российский". Они указывают, что вековое политическое и культурное господство "Москвы" убило в украинском народе сознание своей особности и волю к национальному самоопределению. Те из сынов этого народа, которые это сознание и эту волю имеют, обязаны принудить свой народ национально возродиться. Нельзя спрашивать украинцев, какой школы они хотят. Надобно дать им ту школу, которой они сами бы пожелали, если бы они помнили о своем украинстве. Никто не имеет права на самоубийство, ни единичная личность, ни народ. Это рассуждение родственно тому, которым церковь в свое время оправдывала преследования еретиков. Никто не имеет права губить свою душу. Кто не хочет спастись, тот должен быть принужден к этому насилием. "Compelle intrare" — "принуди внити"!

 

Я не буду входить в оценку этого мнения и только напомню, что, по отношению к отдельным личностям, от приложения принципа "compelle intrare" и церковь уже отказалась. Что касается украинского вопроса, укажу, что в данном случае речь идет не о недопущении самоубийства, а о чем-то другом. Нельзя говорить о самоубийстве применительно к личности, которой уже нет в живых. Речь, стало быть, идет не об оберегании национального бытия украинского народа, а о восстановлении этого бытия, о подлинном воскрешении из мертвых. Отдают ли они себе в этом отчет или нет,— именно это имеют в виду украинизаторы. Они желают — по крайней мере, поскольку дело касается русской Малороссии — создать новый народ, новую нацию, по образу нации, некогда существовавшей или нет,— это особый вопрос, и я уже объяснил, почему я считаю его второстепеным,— но во всяком случае ныне не существующей. Петлюра и Скоропадский делали не то же самое, что сделал Пилсудский. Это надо уяснить себе как следует и, уяснив, признать.

 

Я знаю, что мне на это ответят: нельзя отрицать наличность национального существования народа на том только основании, что народ сам этого существования не сознает. Украинская национальность никогда не переставала быть, и доказательством этого служит то, что украинский народ, даже если он хочет школы русской, говорит все же не на русском, т. е. общерусском литературном языке, а на своем собственном, украинском. Украинская нация существует "виртуально", существует в "потенции'", в возможности. И эту возможность надо проявить, надо освободить силы, в народе дремлющие, надо пробудить народ от его спячки.

 

Я далек от того, чтобы считать это убеждение несерьезным. Напротив, я думаю, что в нем много правды. Проблема украинского возрождения вовсе не какой-либо вздорный вымысел политиканов и праздномыслящих романтиков. Ей нельзя отказать в жизненности, и отмахнуться от нес было бы преступно и глупо. Но ее надо правильно поставить. И прежде всего надлежит указать, что только что приведенное рассуждение грешит в одном весьма важном отношении: оно основано на смешении понятий признака наличия национальности и условия возникновения национальной жизни.

 

Мы здесь подошли к самому центру проблемы, к вопросу о том, как вообще возникают национальные individua, в чем состоит сложнейший и таинственный процесс формирования национальной "души", национальной личности. На этом вопросе должно остановиться и рассмотреть его со всяческим вниманием.

 

Как общее правило, существенным и наиболее очевидным признаком нации является язык. И то, что есть нации, пользующиеся двумя или более языками, этому не противоречит. Такое положение вещей ни один народ не считает нормальным. Исключение составляют разве одни лишь швейцарцы. Но случай Швейцарии — совершенно особый, и притом есть теоретики, которые затрудняются признать швейцарцев однородной национальностью. В Бельгии два национальных языка находятся между собой в борьбе. Сионисты воссоздают для житейского обихода палестинских евреев древнееврейский язык, а индусы-националисты стараются оживить "мертвый" язык священных книг Индии. Громадное большинство исторически сложившихся наций одноязычно. Единство языка заставляет народы, политически и пространственно разобщенные, тяготеть друг к другу. Но постоянство связи языка и нации обусловливает собою то, что мы склонны отожествлять языковое единство с национальным. Раз дан налицо языковой коллектив, мы считаем, что перед нами — национальность. Но это — логический скачок. Из того, что национальное единство предполагает единство языка, по крайней мере — к нему стремится, еще не следует, что единство языка уже предполагает единство национальное. Надо к тому же — я уже говорил об этом — принять во внимание неясность и условность самого термина язык. Если бы Голландия была частью Германии, мы говорили бы, что язык, которым пользуется в своем обиходе ее население — диалект немецкого языка. Но так как Голландия — отдельное государство и голландцы составляют отдельную нацию, мы называем этот "диалект" голландским языком.

 

Подобно тем апориям, которые возникают, когда мы разбиваем непрерывно текущее время на ряд неподвижных моментов (известная задача об Ахиллесе и черепахе), создаются апории и в том случае, когда мы приписываем историческим понятиям, каковым является и понятие языка, предикаты мертвых и косных вещей. На самом же деле язык есть не вещь, а творческий процесс. Язык не одно и то же, что грмматика и словарь. Язык находится в непрестанном движении, он вечно обновляется, он — живет. Если бы каждая данная этническая группа пользовалась, в смене поколений, одним и тем же, не поддающимся изменениям, языком, то разрешение проблемы национальностей значительно бы облегчилось. Национальности существовали бы в том самом числе и в том самом виде, в каком они являлись на свет Божий после вавилонского столпотворения. Романтика, создавшая понятия "духа" языка и народного "духа", как неизменных и пребывающих "вещей", представляла себе дело именно так. Если усвоить себе эту точку зрения, то придется признать, что вся доселе протекшая история человечества — есть сплошной ряд бесчисленных аномалий, ошибок против настоящего, правильного хода истории, и что, стало быть, наряду с подлинной историей, историей действительно бывшей, есть еще какая-то другая, идеальная история, та история, которая должна бы быть, но которой... не было. Ибо на деле происходит то, что языки развиваются и на основе их возникают национальности, но также и глохнут, или же сливаются вместе, или, напротив, дифференцируются; а вместе с ними сливаются воедино или же дифференцируются и национальности. Разумеется, это — только грубая схема. Строгого параллелизма между эволюцией языков и эволюцией национальностей нет. На деле существуют тысячи самых разнообразных форм взаимозависимостей между этими величинами. И во всяком случае язык — далеко не единственный фактор образования нации. Наряду с ним и иной раз против него действуют многочисленные факторы самого разнообразного порядка: географические условия, экономические связи, вера, международные отношения. Бельгийская национальность, а также и швейцарская,— если признаем факт их существования,— результат созданного соглашением великих держав режима постоянного нейтралитета соответствующих территорий. Эльзасцы, говорящие по-немецки, однако, не считают себя немцами. Они тяготеют к Франции, но не считают себя и вполне французами. Эльзасское самосознание можно охарактеризовать как недоразвитое или, вернее, подавляемое самими же эльзасцами, национальное сознание: результат того, что Эльзас испокон веков был политически и культурно спорной областью. Иногда экономические интересы оказываются сильнее племенных, кровных притяжений и отталкиваний. Славянское население Корушки голосовало, после великой войны, в пользу своего присоединения к Австрии, а не к Югославии,— исключительно из экономических соображений. И экономическая борьба англо-американцев с Англией явилась первым по времени и по значению фактором образования новой нации — "янки".

 

И на эти соображения я предвижу ответ: пусть до сих пор процесс формирования и распада национальностей протекал стихийно, подчиняясь различным случайностям; пусть история знает множество примеров гибели народов от грубого насилия, пусть все это для своего времени было нормой,— значит ли это, что так будет и впредь? Ведь историческая жизнь неуклонно рационализуется. Ход истории все более и более зависит от нашей, направляемой разумом, воли. Почему не воспользоваться уроками истории? И если она нас учит, что ее путь был отмечен доселе гибелью стольких не осуществившихся возможностей (отмечу мимоходом, что иной раз только благодаря этому было мыслимо осуществление других возможностей: так, Галлия до Цезаря была несомненно "возможностью", но только благодаря тому, что эта возможность пропала, осуществилась такая возможность, как Франция), то почему не принять меры к тому, чтобы это не повторялось? Сорок миллионов людей, говорящих на одном языке,— это несомненно надежный базис для создания в будущем великой нации. И экономически, и политически, и культурно Украина может развиваться и вне рамок Российской Империи и общерусской культуры. Эта перспектива настолько прекрасна, эта идея настолько заманчива, что не попытаться осуществить ее было бы преступлением.

 

С русской точки зрения возразить на это было бы легко. И возражение известно: Украина свою роль в истории человечества сыграла как часть России. Русская культура, русская государственность — в значительной степени дело украинцев. Ассимиляция не означает гибели народа. Галлы, франки, ви-зиготы и бургундцы нс пропали бесследно в Римской Галлии. Французская культура есть культура по преимуществу романская, римская. Но реальными творцами ее все же были не сами римляне, которых в Галлии была ничтожная горсть, а эти народы, отдавшие на создание ее свои творческие силы, свой гений. Украинский народ может гордиться всеми теми ценностями, которыми блещет общерусская культура. В конце концов, еще не известно, что получит Украина в случае ее полного обособления, но во всяком случае уже известно, что она потеряет.

--------------------------------------------------------------------------------

--------------------------------------------------------------------------------

Но если наша цель — сговориться с украинцами, то этого, очевидно, недостаточно. Ведь украинизаторы сами выросли на почве общерусской культуры, и ее ценности им известны. И если они готовы пожертвовать ими ради будущих ценностей той культуры, которую они хотят вызвать к жизни, то, очевидно, эмоционально они уже отошли от культуры, с которой они связаны по своему происхождению, и тянутся к той другой, еще не существующей, которую они угадывают в заложенных в украинском народе "возможностях".

 

На первый взгляд может показаться, что в таком случае вообще всякий спор с украинцами невозможен. Нельзя заставить полюбить то, чего уже не любишь. И нельзя наперед сказать, что украинизаторы в своих надеждах должны обмануться. Украинцы могут здесь сослаться уже на положительные "уроки истории". Ведь история знает примеры создания нации сознательными условиями национальных деятелей: создания ирландской нации, румынской, литовской, эстонской, грузинской. Чем украинский народ хуже этих народов?

 

Можно, конечно, сказать, что эти примеры бьют мимо цели, ибо украинский народ и исторически, и в расовом, и в языковом отношении все же неизмеримо ближе к русскому (великорусскому), нежели народы Кавказа и ''лимитрофов", или, напр., ирландский к английскому. Но читателю, я надеюсь, уже ясно, что я этим аргументом не воспользуюсь. Расовое, культурное, языковое, историческое сродство — суть условия близости, но не доказательство ее. Близость одного народа к другому — факт психологический. Она переживается, или — ее нет. И перечисленные факторы сближения действуют отнюдь не безусловно. В расовом, языковом, бытовом отношениях, наконец, с точки зрения истории балканских народов до освободительной войны, болгары стоят ближе к сербам, своим, к тому же, непосредственным соседям, нежели к русским. Но эмоционально — они ближе к России, нежели к Сербии. И отталкивания замечаются как раз между объективно наиболее близкими индивидуальностями, как единичными, так и коллективными. Оговариваюсь, что я здесь нс делаю сомнительного свойства обобщений частных случаев "отталкивания" между русскими и украинцами, замечаемых в простонародье. Есть люди, придающие значение тому, что великоросс зовет малоросса "хохлом", а малоросс великоросса "кацапом" или "москалем", и тому подобным мелочам. Я пойду дальше и признаю, что антагонизм между Севером и Югом в России несомненно есть. Это общий факт. Он существует и в Германии, и во Франции, и в Италии, и в Испании, и в Американской республике. Но этот факт — не одно и то же, что антагонизм национальный, и не о нем, поэтому, идет сейчас речь. И если украинизаторы ссылаются на него и пытаются на нем базироваться, то это значит или то, что они не знакомы с историей, или обманывают самих себя, или же, наконец, обманывают других. Для меня, в настоящей связи, имеет значение только один, сейчас отмеченный, факт — морального, внутреннего отчуждения украинизаторов от России, факт, делающий сам по себе то, что из двух людей одинакового происхождения, одинаковой культуры, одной крови (оба Шульгины), один — несомненный, бесспорный украинец, потому что он хочет им быть, другой — столь же несомненный, столь же бесспорный русский — по той же причине. Известны случаи перерождения национальной "души". Покойный Гарольд Вильяме, чистокровный англичанин, чувствовал себя столько же англичанином, сколько и русским, и засвидетельствовал это в самый торжественный миг своей жизни, перейдя перед смертью в православие. Райнер-Мария Рильке, великий немецкий поэт, под конец своей поэтической деятельности, очевидно, ощутил в себе французскую "душу", ибо стал писать стихи по-французски; что это было подлинное слияние с чужой национальной "душой", явствует из высокого поэтического качества его французских стихов. Разумеется, это предельные случаи. И с целыми народами таких внезапных превращений не бывает. Но обработка народа в течение ряда поколений путем пропаганды и школы, но политическая и экономическая изоляция могут, в конце концов, перевоспитать народы. Украинскую нацию создать можно. В этом украинизаторы вполне правы.

 

Правы, по крайней мере, постольку, поскольку мы удовлетворимся тем предварительным определением национального individuum'a, которое мы дали выше. Огромное большинство людей им и удовлетворяется. То, что следует дальше, направлено далеко не против одних только украинизаторов. Украинская проблема, как она обычно, как она всегда ставится, есть лишь часть главной проблемы истории нашего времени.

 

Наше время протекает под знаком "самоопределения народов". Принято считать, что самоопределение народов, образование национальных государств — главный факт новой истории. ХIХ-ый век и начало ХХ-го в этом отношении знаменуют собою завершение исторического процесса, тянущегося со времени средневековья. Если до наших дней это был общий факт европейской истории, то сейчас его значение неизмеримо расширилось. Сейчас это факт мирового значения. Нации повсеместно либо возрождаются из веков небытия, либо наспех довершают свою, в течение столетий не закончившуюся, реализацию, либо творятся там, где никаких наций доселе не было. Везде — в Китае, в Индии, в Палестине, в Южной Африке, в Египте, в Турции, в Афганистане, с закономерностью, поражающей воображение, протекает один и тот же процесс, сказывается неудержимая сила одной и той же тенденции. Вслед за эрой раскрепощения личности наступила эра эмансипации народов.

 

Большинство людей удовлетворяется констатированием этого факта и считает, что этим содержание истории нашего времени исчерпывается. Но история не только описывает и классифицирует явления; она их осмысливает, их оценивает, их судит. И только взвешивая явления, она познает их в их истинной сущности. При таком, более углубленном подходе, явления, на первый взгляд кажущиеся однородными, обнаруживают, каждое в отдельности, свою специфическую природу, свой собственный смысл, которым определяется, в конечном итоге, и общий смысл данного исторического момента.

 

Мы присутствуем при формировании новых наций, т. е. новых индивидуальностей, и при завершении наций, уже ранее сложившихся. Каково всемирно-историческое значение этого факта? Гегель делил народы на "исторические" и "не-исто-рические", относя к последним такие, которые сами по себе не дали ничего человечеству, ничем, никакими ценностями, не обогатили его историю, которые остались как-то в стороне от эволюции Мирового Духа, каковою, согласно Гегелю, является всемирная история. Можно спорить против классификации народов у Гегеля, и в особенности следует остерегаться от такого понимания его деления народов, согласно которому есть народы "органически" одаренные, способные к высшей культуре и есть народы "от природы" бездарные, тупые, человечеству ненужные. Но самый факт неравноценности народов остается в силе. Чем эти различия в ценности определяются? Мы это поймем, если задумаемся над вопросом, почему мы, вообще, приветствуем "самоопределение" народов, приветствуем рождение новых наций? Если бы нации отличались одна от другой только местожительством, численностью, языком,— то я не знаю, чем рост числа наций обогатил бы историю? Для тех, кто стоит на точке зрения "индивидуализма масс", "Massenindividualismus", как говорят немцы, кто разделяет мнение об абсолютной равноценности всех единичных личностей и всех народов, кто верит в существование одной, единообразной, общеобязательной, "нормальной" цивилизации, для тех разделение человечества на расы, племена, нации должно представляться не плюсом, а минусом. Не лучше ли было бы, чтобы не было ни таможенных, ни стратегических границ, ни — главное — границ языковых, которые разобщают человечество? Таков идеал "эсперантистов", пользующихся, как известно, особыми симпатиями коммунистической партии. И если подавляющее большинство людей от этого идеала тошнит, то тому есть разумные основания. Нация есть культура, т. е. творчество, создание ценностей. В творчестве народ, как и единичная личность, выражает себя, свою душу, свою индивидуальность. Всякая же индивидуальность ограничена. Нет абсолютно похожих друг на друга людей. Если бы все люди были равны и равноценны во всех отношениях, незачем было бы читать Пушкина и слушать музыку Шуберта; они не дали бы мне ничего такого, чего не было бы во мне самом. И поскольку к нации приложим предикат индивидуальности, сказанное приложимо и к нациям. "Острый галльский смысл" есть нечто, специфично присущее французам, Франции, как "сумрачный германский гений" — немцам, Германии.

 

Всякое творчество символично. В учреждениях, в памятниках культа, литературы, живописи и т. д. человек или народ раскрывает себя. И то, что сквозь эти символы я, посторонний человек, прозреваю душу их творцов, показывает, что они, эти символы, пробуждают во мне какие-то доселе скрытые, дремавшие во мне, духовные возможности (иначе" непонятно, каким образом и почему эти символы могли бы быть мне внятны), заставляют меня творчески приобщиться душою к чужой душе. То, что люди различных эпох, различных миров, различных индивидуальных свойств, понимают друг друга, что мы понимаем "Илиаду" и восхищаемся се красотами,— хотя мы не разрываем руками жареных баранов, не совершаем человеческих жертвоприношений и не пользуемся, в качестве средства передвижения, двухколесными тележками,— свидетельствует, что в символах, нам вполне непривычных, чуждых и даже, подчас,— если рассматривать их "в себе",— отвратных, могут воплощаться вечная Истина, вечная Красота, вечное Добро, что Истина, Красота, Добро суть некоторые реальности. Несомненно, что древний грек понимал "Илиаду" и флорентинец XIV века "Божественную Комедию" иначе, чем мы. "Илиада" была для грека приблизительно тем, чем для нас является, напр., Энциклопедический Словарь Брокгауза и Ефрона, и нечто подобное представляла собою для итальянца XIVXV вв. "Божественная Комедия", как это явствует из многочисленных современных комментариев к ней. В "Илиаде" отражена Греция древнейшего периода, как в поэме Данте средневековая итальянская коммуна. Поскольку эти произведения выражают собою временное, преходящее, отошедшее безвозвратно в прошлое, специфически местное, узконациональ-ное,— они понятны только специалистам. Их непреходящее и мировое значение определяется тем, что в преходящих, местных, национальных символах в них выражено Вечное и Абсолютное. Иных символов, кроме преходящих, ограниченных, неадэкватных абсолютному, нет и быть не может в силу определения. Символ, адэкватный символизуемому,— логический абсурд. Нам не дано видеть Бога непосредственно, лицом к лицу, разговаривать с ним, "как сосед с соседом", по выражению средневековых мистиков. В пределах земной жизни мы только "ловим отблеск вечной красоты". Воплощение Абсолюта по необходимости всегда частично, ущербно, неполно, ограниченно.

 

Для подавляющего большинства людей символы, т. е. весь окружающий мир, самодовлеющи и самоценны. Тем-то и отличаются великие творения индивидуальности от "черни", погруженной в косность материального мира, что для них "alles Vergangliche ist nur ein Gleichnis" — "все преходящее только подобие", как гласит заключительный хор "Фауста". Великие люди и великие культуры характеризуются именно этой, исчерпывающей их сущность, устремленностью к Абсолютному. Потому-то лишь на почве религии возникли великие "исторические" культуры — Израиля, Египта, Эллады, Индии, германо-романских народов средневековья, православной Руси.

 

Евреи на заре своей истории были семитским племенем, индивидуальность которого определялась культом "собственного" бога Яхве, бога весьма исключительного, ревнивого, не терпевшего других богов. Евреи знали, что есть и другие боги, но предпочитали иметь дело с одним лишь своим Яхве. С течением времени Яхве в сознании евреев вырос. Он стал единственным богом, Богом вообще. Вместе с тем сразу изменилось и положение самого Израиля, как "народа Яхве". Служение Яхве стало мировой миссией "избранного" народа. Если раньше Яхве существовал для Израиля, то с того момента Израиль стал существовать ради Яхве. Тем самым из темного народца Израиль превратился в великую "историческую" нацию. Восстановление Империи и Рима мыслится Дантом и Петраркой как долг Италии перед Богом и человечеством, как ее призвание, не как ее право. Рим нужен как центр Града Божия на земле. Возвысившись до этой концепции, Данте и Петрарка создали итальянскую нацию, тогда как Гарибальди и Кавур только оформили ее. Создание великих исторических наций никогда нс было самоцелью для их создателей. Они метили дальше и выше. Не для того писали пророки свои книги и псалмопевец свои псалмы, Данте свою "Комедию" и Гомер "Илиаду", Мильтон "Рай" и Гете "Фа-уста", не для того переводил Лютер святое писание, чтобы "пропагандировать" еврейский, греческий, итальянский, немецкий, английский языки, чтобы обеспечить за этими языками "права гражданства", но они достигли того, что эти языки живут вечной жизнью и что люди, национально связанные с ними, дорожат этой связью как своей величайшей святыней.

 

Так проявляет себя непреложный исторический закон перерождения целей. Творя над-националные, сверх-национальные ценности, герои человечества творят нации. Последние — косвенный, но необходимый результат их творческих устремлений. Усвоив себе эту истину, мы, по необходимости, придем и к обратному заключению. Кто ставит себе создание нации в качестве самоцели, кто не видит ничего дальше этого и ничего больше не добивается,— тот в состоянии оформить, закрепить уже сложившуюся нацию, но создать нацию он не может. Различие между делом политика и делом творца нации, в подлинном смысле этого слова, т. е. создателя национальной культуры, определяется различием природы двух соответствующих сфер: политики и культуры. Культура самозаконна, автономна. Она есть объективация своей собственной идеи, деятельность, направленная к реализации своего собственного образа совершенства. Политика, напротив, гетерономна. Деятельность политика направляется учетом сил и условий, ему данных, и целями, ему извне предписанными. Культурный деятель действует по целям, диктуемым ему голосом его души, и потому, действуя ради того, чтобы превзойти себя, он своей деятельностью утверждает самого себя. Цели политика далеко не над- или сверх-индивидуальны; они — а-индивидуальны, без-личны. Они всегда и всюду совершенно одинаковы. Конечная цель всякого политика — обеспечить своему народу наиболее выгодную позицию в той непрекращающейся ни на миг борьбе народов, из которой слагается ткань политической истории. Его гениальностью,— а политик может быть гением, так же, как и деятель культуры, и Бисмарк, как творческая сила, не ниже Шекспира или Лобачевского,— могут быть запечатлены те средства, которые он создает для достижения своей цели (германская конституция, составленная Бисмар-ком), но нс сама эта цель. Ибо эта цель лежит вне плоскости человеческого духа. Различие между политикой и культурой аналогично, таким образом, различию между ремеслом и искусством. Цель ремесла — создать полезный предмет. Цель искусства — связать, через произведение искусства, творца с воспринимающими его творение. Когда я бреюсь бритвой "Жилет", мне нет дела до джентельмена, изображенного на конвертике с ножиками. Пусть его "душа" как-то запечатлена в его создании,— если нашей цивилизации суждено исчезнуть, как исчезла цивилизация народа Майя, то будущий археолог, по случайно найденной при раскопках бритве "Жилет", сделает кое-какие предположения о "психее" европейского человечества,— пока я ею бреюсь, я этой "души" не вижу. Не вижу именно потому, что бреюсь. Трагедия национального деятеля, строящего нацию как самоцель, состоит в том, что он трактует культуру как политику, и потому в состоянии создать подобие нации, но не — подлинную нацию. Ибо он не художник, а ремесленник. Ему может казаться, что он творит как художник, так как он не знает, что такое свободное творчество; он творит с оглядкой, с задней мыслью, он думает о посторонней культуре цели, о ее конечном результате — нации, и эта направленность духа мимо цели и обусловливает собою роковым образом его бессилие: он создает только видимость культуры, а значит — только видимость нации. С точки зрения политики,— а тот, кто "строит" нацию, не имеет права ни на минуту отойти от этой точки зрения,— нация рассматривается как сила, действующая в окружении посторонних ей, внешних, сил. "Строитель" нации обязан приложить все усилия к тому, чтобы показать внешнему миру, что нация, которую он "строит", есть подлинно нация, что она обладает всеми атрибутами таковой — национальным языком, национальным искусством, национальной наукой и т. д. Он будет "национализировать" все эти сферы деятельности Духа. Что бы и о чем бы он ни писал, он будет добиваться прежде всего не возможно более точной передачи своей мысли, а возможно большей "чистоты" языка. Он пожертвует самыми необходимыми, давно вошедшими в общенародный обиход, словами, лишь бы только они не явились для кого-нибудь аргументом в пользу недостаточной "самобытности" его языка. Украинец добровольно исказит свою речь в своем увлечении борьбой с "российскими" словами, румын — с славянизмами, которыми полон словарь живой румынской речи. Обеднение культуры, оскудение духа, застои, косность — непременное следствие национального "строительства" ради него самого. Из того же основного побуждения политика-строителя" нации вытекает еще одно следствие, на первый взгляд противоречащее предыдущему, на самом же деле — одного с ним порядка. Политик должен примирить внешний мир с устраиваемой им нацией и постараться сделать так, чтобы последняя этому миру импонировала. В одно и то же время он гонится и за максимальной "самобытностью", и за тем, чтобы его нация выглядела "как все", "не хуже других". Поэтому, что бы он ни пробовал выполнить, все его достижения будут носить на себе отпечаток того, что в теории искусства зовется "академизмом". Академизм можно определить как полный разрыв материи и формы. Между тем как во всяком продукте свободной, творческой деятельности Духа материя и форма слиты воедино в общей Идее, ибо они имманентны ей, определяются ею и выходят из нее, в произведении, порождаемом потугами академизма, Идея отсутствует. Ибо импульс деятельности академиста — не проявить самого себя, а показать, что он может сочинить сонату, похожую на бетховенскую, нарисовать картину, как Рафаэль, написать стихи, какие писал Пушкин. Есть два вида подражательности: 1) Подражательность, обусловленная обаянием образца, подражательность эпигонов. Современники Микель-Анджело подражали его стилю потому, что находились во власти его гения и до некоторой степени отожествились с ним. Это — благородный вид подражательности. Ею отмечены первые шаги всех гениальных людей и всех исторических культур и народов — Греции, Рима, народов средневековья. 2) Подражательность, обусловленная верой в существование наилучшего стиля и свойственной бездарностям потребностью следовать правилам, танцевать от печки. Подражатель этого рода искренно убежден, что он оригинален, когда ему посчастливилось напасть на новый сюжет, новый мотив, новую материю. Напавши на нее, он затем обрабатывает ее согласно облюбованным им канонам красоты, нс ставя даже вопроса, который он просто не в состоянии даже усмотреть, соответствует ли материя его произведения ее форме? Это и есть академизм. Такова музыка Направника, романы французских "бессмертных", картины русских "ординарных академиков" половины прошлого столетия. Первый вид подражательности для политика исключен: это — подражательность непроизвольная, бессознательная, творческая, а политик —на то он и политик — делает все сознательно и преднамеренно. От академизма же ему уберечься нельзя.

 

Истинный национальный гений, духовно связанный со своим народом, если можно так выразиться, творчески подражает последнему. Он черпает из сокровищницы народного — своего собственного — духа материал, который сам диктует свою форму и, таким образом, органически разрастается в новую духовную ценность. Раскрывая свою душу, национальный гений реализует возможности, заложенные в национальной психике, создаст национальную культуру (напр., Мусоргский). И вместе с тем и тем самым он обогащает, обновляет, подчас даже революционизирует (тот же Мусоргский) общечеловеческую культуру. Академист, который хочет только быть как все, тем самым обезличивает свой материал. Незачем разрабатывать темы народных песен, когда в результате получается такая же самая соната, как у Бетховена,— вернее, как у Черни или Герца. Проникнутая насквозь академизмом, деятельность политика-строителя" нации неминуемо приводит к обезличению того национального индивидуума, о самобытности которого он заботится, а, следовательно, к смерти нации.

 

Если теперь приложим выводы, добытые только что проделанным анализом, к фактам современной истории, то убедимся, что предварительно принятая нами формула ее сущности далеко не точно выражает последнюю, вернее — выражает только се видимость. Верно, это "самоопределение народов" есть специфическая черта нашего времени. "Политика национальностей" — "politique des nationalites" — достигла в XX веке своей кульминационной точки. Но — таков неумолимый закон диалектики Духа — всякое достижение несет с собою свое собственное, им самим порождаемое, отрицание. Число национальных государств — по крайней мере, государств, хотящих быть, считающих себя национальными — чрезвычайно умножилось. В спешном порядке переименовываются улицы новых столиц, пишутся учебники "возрожденных" языков, воскресают из забвения национальные истории, выпускаются юбилейные (уже!) почтовые марки. Рижские Фельдманы делаются Фельдманисами, киевские Орловы — Орливыми, минские Щекотихины — Щакацихиными и т. под. При переезде, при котором прежде достаточно было один раз посетить меняльную контору, теперь приходится менять валюту раз десять и разоряться на удручающее количество виз. Но стала ли от этого жизнь разнообразнее, богаче впечатлениями, которых бы стоило набраться? Исходят ли от новых "национальностей" оплодотворяющие общечеловеческую культуру, новые творческие импульсы? Обращаем ли мы наши взоры на Тифлис и Баку, на Ковно и на Харьков, на Яссы с Букарештом с такою же жадностью, с такими же упованиями, как на Флоренцию, Мюнхен и Париж? Нам скажут: погодите, нельзя же вдруг! И Флоренция до Данте и Ботичелли никому, кроме самих флорентийцев, не была нужна. Но Ковно и Букарешт существуют не со вчерашнего дня; главное же то, что чем дальше, тем народы Европы — и это относится в особенности к "новым" народам — становятся все больше и больше похожими друг на друга, оправдывая предсказание гениального Леонтьева,— и что чем дальше, тем меньше шансов ждать появления нового Данте в Яссах или нового Ботичелли в Ковне. Культура, подобно бритвам и автомобилям, фабрикуется в наши дни "еn serie" в рабочих мастерских английских поставщиков романов, фельетонов и венских композиторов опереток, в ателье Холи-вуда, и отсюда, переводимая на "национальные" языки, поставляется в Бомбей и Мадрас, в Ригу и Харьков и в бесчисленные центры старой и "новой" Европы. И если старая Европа этому еще в состоянии сопротивляться, благодаря Шекспиру и Толстому, Гюго и Данте,— то что может противопоставить Легару и Эдгару Уоллесу, Лон-Чанею и Мэри Пикфорд — Европа "новая"? Разве собственный "национальный" фильм, крученый при участии "национальных" актеров, Холивуду не подошедших. Но публика нс любит жертвовать собственным удовольствием ради соображений национально-культурного протекционизма и упорно отдает свое предпочтение — Холивуду.

 

Леонтьев думал, что надвигающееся обезличение Европы есть последствие увлечения идеями эгалитаризма, демократии, интернационализма. Но культурный идеал средневековья был еще исключительнее, еще последовательнее универсальным. Равноправие не предполагает и не требует непременно одинаковости. Европеизация не обезличила Китая и Японии, и не только не обезличила, но потенцировала культурное своеобразие Индии. Шпенглер видит первопричину в том, что "Запад" клонится к своим "сумеркам" и что культура, т. е. свободное творчество, в нем вытесняется "цивилизацией". Но если мы от европейской культуры вообще перейдем к сравнению культуры старой Европы с культурой "новых" европейских народов, то мы все же должны будем вернуться к вопросу, почему же именно эти последние, которые, казалось бы, должны быть свежее, жизненнее, крепче старых народов,— просто в силу того, что они "новые",— почему именно они не в силах уберечь свою молодую культуру от натиска безличной и бездушной "цивилизации"? Ответ, думается мне, будет заключаться в следующем: если, вместо того, чтобы вырабатывать собственную культуру, "новые" народы просто импортируют культуру, фабрикуемую "еn serie", то это потому, что они и сами явились на свет тем же способом; они сами фабрикуются "еn serie", подгоняясь под определенный стандарт. Шпенглер относит "сумерки Европы" на счет ее "старости". Согласно распространенному взгляду, дряхлеющая культура античного мира была омоложена и преображена новыми народами. От "новых" народов нынешней Европы этого чуда ждать не приходится. Ибо они, минуя стадию культуры, сразу вступают в стадию "цивилизации". И симптомы, характеризующие эту стадию, у них обнаруживаются много явственнее, чем у старых народов. То, что у старых народов слагалось веками, отслаивалось поколение за поколением, накоплялось в результате миллионов индивидуальных усилий, заблуждений и достижений, как их национальная традиция, народы "новые" вынуждены "сделать" для себя сразу. Но как можно "сделать" традицию, которая, в силу определения, предполагает именно долгий органический рост? Местный фольклор и местный язык такой "новой нации", бывшие в течение веков достоянием общественных слоев, живших стихийной, полусознательной, неизменявшейся жизнью, остававшейся в стороне от общей жизни культурного человечества, такой традицией не являются. Национальная традиция не резервный фонд, не забронированный капитал; она, как всякая историческая величина, есть процесс, непрекращающееся становление, рост и перерождение национальных ценностей в национальной душе. Точнее говоря, она есть сама эта национальная душа, вечно обнаруживающая себя и вечно обновляющаяся национальная энергия. Нет ничего поверхностнее, как ходячее противопоставление "традиции", как синонима "застоя",— "прогрессу". Оно основано на смешении предметов, служащих вещественным выражением традиции, с отношением к ним людей. Великая хартия вольностей и по сей день является основой английской конституции, по сей день она не отменена никаким последующим законом. Но в этом памятнике нет ни единого слова, которое понималось бы в наше время так, как его понимали бароны, навязавшие хартию королю Джону в Ренимеде в 1215 г., и как его понимал сам этот король Джон. Великая хартия вольностей 1930 года представляет собою итог политической мысли Стефана Лангтона и Симона де Монфора, Брак-тона и Фортескью, судьи Кока и Оливера Кромвеля, Питта и Борка, Бентама и Милля, Биконсфильда и Чемберлэна, Лойд-Джорджа и Рамзея Макдональда. Можно было бы написать историю Великой хартии. Это была бы история английского народа от 1215 до 1930 года, подобно тому, как история Евангелия составляет историю всего христианского человечества. Лютер, признавший только писание и отвергший предание, тем самым лишь открыл новую эру в истории христианской традиции. Но славянофильские бороды и мурмолки, но петербургские дачи в стиле "де рюс с петушками", но полотенца над портретом Шевченка с вышитыми на них девчиной и парубком, танцующими гопака,— это лжетрадиционализм, фетишизм, суррогат религии национальной традиции. Национальная традиция не только оберегает народ от обезличения,— она таит в себе импульсы для дальнейшего роста. Шпенглер поторопился похоронить старую Европу. Он проглядел факты текущей жизни,— обыкновенный для эпигонов романтики случай. Явления Пикассо, Дерена и Лота, явления Гуссерля, Теодора Литта, Макса Шелера показывают, что французская живопись и германская философия далеки от старческого склероза. Старым народам "цивилизация" угрожает в сравнительно слабой степени. Традиция помогает им преодолеть ее. Но для "новых" она опасна смертельно.

 

Итак, для "новых" народов нет выхода, нет места под солнцем? Итак, их удел — ассимиляция с историческими нациями, или же — навеки — жалкое прозябание в виде псевдо-наций, якобы наций? Они опоздали явиться на свет, войти в историю,— и поэтому им также не суждено вложить свою долю в историю мировой культуры, как получить свою долю из европейских колоний Африки?

 

 

 

--------------------------------------------------------------------------------

 

Кто сделает такой вывод, кто мне припишет такой вывод, покажет, тем самым, что он не усвоил себе основной мысли всех моих рассуждений, мысли о текучести истории. В частности — нс усвоил себе мысли о нынешнем кризисе национального государства, еще точнее — кризисе политики национальностей, кризисе, выражающемся в том, что кульминационный пункт в этой политике несет в себе свое собственное отрицание. В этом можно убедиться сразу на одном факте. Новые государства, вызванные к жизни после великой войны в силу принципа национального самоопределения, сложились нс как национальные государства, а как маленькие империи, так что, строго говоря, незачем было, во имя этого принципа, разрывать на части "лоскутную империю" Габсбургов и обрезывать Россию. "Лоскутная империя" была учреждением, во многих отношениях весьма устарелым; однако, чем "Великая" Польша или "Великая" Румыния лучше ее? И нечего думать, что пересмотром Версальского и дополняющего его договоров дело можно было бы поправить радикальным образом. Затруднения здесь непреодолимы: они состоят в том, что в современной Европе границы естественные (стратегические), национальные и экономические не совпадают и что в целом ряде пограничных, промежуточных зон, зачастую весьма широких, население так перемешалось, что, как ни размежевывай соседей, удовлетворить все национальные притязания нацело все равно не удастся. Самым важным является, разумеется, несовпадение национальных и экономических границ.

 

Регионализм, областничество становится все более и более существенным фактором политической истории. Регионализм нередко — и весьма охотно — смешивают с национализмом. Локальные бытовые особенности, всего чаще определяемые способом хозяйствования в данной области и характером ее хозяйственных ресурсов, выдаются заинтересованными за национальные. Подчас это делается вполне bona fide,— ибо огромное большинство людей, борющихся за "национальное самоопределение", не отдаст себе — мы видели это — отчета в том, что такое нация? Хорватское движение — типичный пример движения областнического. Хорваты хотят более справедливого распределения налогового бремени в королевстве СХС, хотят управляться собственными чиновниками, а не присылаемыми из Белграда. В культурном отношении хорваты и сербы, несмотря на различие веры,— один народ, имеющий общий язык. Но хорваты называют свое движение — национальным. Иногда это делается с расчетом. Так, украинизаторы присвоивают Украине козачество, истолковывая козаческое, явно областническое движение, как "национальное".

 

Легенда о "козацкой нации" уже получила, к слову сказать, некоторое распространение и в Европе. Один, довольно известный, теоретик национального вопроса, Van Gennep в своей книге "Traite des nationalites" (1923), представляющей соединение незаурядной остроты мысли с просто поразительным по развязности и по глубине невежеством, утверждает, напр., что козаки, правда, нация, но отдельная от украинцев; украинцы де без сопротивления подчинились Москве, доказав тем свое христианское смирение исконно-православного народа, тогда как козаки с Москвою боролись; это потому, что козаки — не русские, не малороссы и вообще не славяне, а византинизованные и христианизованные турки. Понравится ли это открытие украинизаторам — не знаю. Трудность иной раз отличить регионализм от национального движения не подлежит сомнению. Регионализм может сопутствовать этому движению (Эльзас и Лотарингия), может, в конце концов, создать его. Отпадение С. Америки от Англии было результатом американского областничества. Регионализм может, как это видно из того же примера, пересиливать национальные тяготения (ср. вышеприведенный пример Корушки). Регионализм, однако, не означает непременно сепаратазима. Западно-европейские публицисты, из числа тех, которые спят и во сне видят окончательный распад России, кажется, возлагают чересчур большие надежды на сибирское областничество. И Франция просчиталась в своей политике в Рейнской области, приняв рейнский регионализм за сепаратизм. В том, что с.—американское областничество привело к с.—американскому сепаратизму и, в конечном итоге, дало начало новой нации, была повинна в значительной степени английская колониальная политика XVIII века. Потом Англия стала осторожнее. Сделав и продолжая делать уступки регионализму, Англия спасла свою империю XIXXX столетий. Регионализм вовсе не толкал с.—американцев на отделение. Они хотели не отделения, а известной доли экономической самостоятельности. Экономические и культурные связи колонии с Англией были слишком сильны. Известно, что, после отделения, вопреки опасениям англичан, торговля Англии с ее бывшими колониями не прекратилась, а, напротив, усилилась. Регионализм — результат экономической структуры современного мира, основанной на свободном сотрудничестве земель и народов. Интересно сопоставить соотношение тенденции духовной культуры и хозяйственного развития в наше время и в средние века. Тогда основная хозяйственная единица "феод" тяготела к полной автономии и самодовлению. Массовому индивидуализму лиц предшествовал такой же массовый индивидуализм хозяйственных мирков. "Чистому" субъекту, "построенному" мыслителями Эпохи Просвещения, "естественному" человеку, носителю личных прав, существовавших до "Общественного договора", предшествовал очень похожий на него объект хозяйствования — средневековое замкнутое поместье, живущая для себя и удовлетворяющая свои потребности трудом своих цехов, средневековая коммуна. Эти хозяйственно-политические мирки, если не на деле, то, по крайней мере, в тенденции, в идеале были независимы друг от друга, друг друга не знали и друг без друга обходились. Напротив, в высших сферах культуры в средние века господствовало начало сотрудничества, обмена услугами, постоянного взаимопроникновения. Расцвет национальных культур на рубеже средневековья и нового времени был следствием этого культурно-национального синкретизма. Англичане упорно боролись с французами и с "гасконским" засильем в Англии на политической почве, но, по счастью, им и в голову не пришло "очищать" английский — англо-саксонский по своему первоначальному происхождению — язык от французской примеси. Необыкновенное богатство оттенков английского языка обусловлено тем, что Шекспир и Бэкон опирались, в своем словесном творчестве, на Чосера и на "романы" англо-нормандских поэтов XIII века, а не на Бео-фульфа и англо-сансонские "правды". В наши дни национальности стремятся к культурному самодовлению, строят свою культуру так, как "феод" строил свое хозяйство. Экономическая же эволюция, обусловленная ростом народонаселения на земном шаре, ростом потребностей, успехами техники, толкает народы и земли ко все более тесному сотрудничеству, сотрудничеству, которое, однако, не исключает областной свобды, а напротив — требует ее. На основах координации самостоятельных сил растут политические колоссы, которым принадлежит будущее, которым уже принадлежит настоящее: Британская Империя, эта федерация "владычеств" ("dominions"), и Северо-Американская Федерация Северных, Южных и Западных Штатов. Европа, как система национальных государств, очевидно, не в состоянии выдержать конкуренции других великанов. То, что называлось европейской "политической системой", отживает свой век. Эта система, искусственно была поддержана национально-государственным напряжением, проявленным европейскими народами в период великой войны, и искусственно же закреплена державами-победительницами в том виде, какой она во время этой войны приобрела. Победители надеются даже, что она будет развиваться и далее в созданном ими направлении. Высказался же как-то Бриан, что режим национальных меньшинств имеет целью облегчить для последних "безболезненное слияние" с господствующими национальностями. Вряд ли, однако, можно сомневаться в том, что румынские мадьяры и русские не станут румынами, а польские немцы и русские — поляками. Громадное значение имеет здесь одно уже то, что почти каждое национальное меньшинство в одной стране опирается на соответствующее большинство в другой.

 

Для Европы не может быть иного исхода, как превращение в Соединенные Штаты,— о чем теперь говорят уже не только безответственные публицисты, но и выдающиеся руководители европейской политики. Эра индивидуализма миновала для государств, как она миновала для хозяйствующего человека. И в политической сфере, как в экономической, надвигается пора трестов, концернов, картелей, синдикатов, которые призваны заменить собою временные и не умаляющие ничьего суверенитета союзы и соглашения. Спасти национальное начало, национальные культуры от обезличения, от политизации возможно, только усвоив те основы, которые были теоретически заложены в свое время для Австро-Венгерии Реннером-Шпрингером в его книге о национальном вопросе: национальное государство превращается в национальное общество, построенное по типу религиозной общины. Восторжествует ли эта истина в 3. Европе и когда — трудно сказать. Здесь слишком укоренились навыки национально-государственного существования. Иное дело — Россия. Показательно, что з.—европейские теоретики "Соединенных Штатов Европы" Россию в свой план не включают. Россия, действительно, особый мир. Этому миру — нынешний СССР — и тяготеющим к нему и с ним экономически и исторически связанным миркам ("лимитрофы") перестроиться по типу англо-саксонских над-национальных синдикатов несравненно легче. Важно, что очень многое в этом направлении уже сделано, хотя и довольно скверно. Нынешняя Россия представляет из себя соединение ряда неизмеримых по размеру и по значению "национальных" республик, из которых многие являются "национальными" только по имени. Этнографические и областные особенности просто были выданы — или приняты — законодателем за "национальные". Как бы то ни было, население этих мирков приучается к областной жизни, проделывает, пусть и в условиях беспримерного рабства, "практические занятия" по областной автономии,— подобно тому, как, голосуя в сельсоветах, оно обучается технике фактически несуществующей в СССР демократии. К государству автократическо-унитарного типа и стиля России, по-видимому, возврата нет. Но географические условия русского материка-океана, но экономическая взаимозависимость отдельных его зон, но, главное, с каждым десятилетием усиливающаяся общая тяга к Сибири — исключают перспективу полного политического распада России. К этому надо присоединить еще следующее: "разделывание" русской нации на местные "национальности" происходит в настоящее время принудительно и составляет один из элементов большевицкого режима. Эмансипация национальностей, искусственная выделка новых "наций", никогда не существовавших,— кость, которую большевики, централисты и по убеждениям, и в силу необходимости, бросают народам и областям России, чтобы тем самым преодолеть гибельные для большевизма областнические тенденции. Все вместе взятое рано или поздно должно привести к торжеству регионализма. Россия будущего — не "единая-неделимая" Россия прошлого, не псевдо-федерация псевдо-националь-ных республик настоящего, а союз областей. В таких условиях открывается широкий простор для развития тех местных культурных особенностей, которые вообще способны к развитию. Кто чувствует себя "украинцем", тот сможет тогда свободно, не подчиняя своей деятельности политическим по существу соображениям, творить "украинскую" культуру. Пусть эта культура будет областная, провинциальная, зато она будет — подлинная, не псевдо-культура. Не забудем, что культура Вальтера фон дер Фогельвейде, Данте и Петрарки, Чосера и автора песни о Роланде — были тоже провинциальными культурами, когда единственной мировой культурой была латинская.

 

Киев был матерью городов русских. Украинизаторы — конечно, они сами не понимают этого — готовят ему положение Букарешта. Тем, чем в настоящее время являются Прага, Краков, Львов, Загреб, он стать не может. Почему — я надеюсь, это уже выяснено в достаточной мере. Но в России — демократии областей — он может сделаться тем, чем даже в "лоскутной империи" Прага, Краков, Львов и Загреб были.

 

Выставляя эти положения, я опять-таки предвижу возражения, сомнения и опасения как с украинской, так и с русской стороны. Украинцы потому ведь и настаивают на принудительном насаждении украинской культуры — псевдо-культуры,— что они не верят в возможность развития этой культуры в условиях свободного соревнования с русской. Русские могут сказать, что путь, намечаемый здесь, приведет, в конце концов, к тому именно, чего, с русской точки зрения, следует опасаться: если Киев может стать тем, чем до 1918 года были Загреб и Прага, то не станет ли он в дальнейшем все же тем, чем Загреб и Прага являются сейчас?

 

История не занимается составлением гороскопов. Но взвешивать шансы — ее право, и я не считаю, что превышу свои права историка, если сделаю попытку заглянуть в будущее,— вероятное будущее.

 

Опасения украинцев, конечно, не лишены совсем основания. Все же, я думаю, что они сильно преувеличены. Русская культура воздействовала не только своим превосходством, но также и тем, что это была культура господствующего общественного слоя. Русская нация строилась сверху, подобно римской. Общерусская культура была связана с общерусской государственностью, она была культурой носителей и деятелей этой государственности. В настоящее время русская культура не сможет оказать областным провинциальным культурам того сопротивления, которое она оказала бы им, если бы России довелось перестроиться на началах федеральной демократии десять лет тому назад. Русские могут этим огорчиться, украинцы — радоваться этому. Во всяком случае, это — факт.

 

Что касается опасения другого рода, то и его серьезности отрицать нельзя. Географический фактор — палка о двух концах. В географических особенностях России заложены тенденции к ее единству, но эти тенденции смогут проявить себя и подчинить себе ход народного развития лишь при условии использования их рациональным человеческим трудом. Сколь ни необходимы друг другу, для благосостояния целого и частей, Север и Юг, Восток и Запад, все же громадность расстояний, бездорожье, отсутствие капитала, правовая необеспеченность — являются в настоящее время условиями, способствующими своего рода феодализации России, ее расползанию на малые мирки. И если, после освобождения от большевицкого ига, экономическое и правовое оздоровление России пойдет медленно и вяло, то размножение местных провинциальных культур сможет явиться серьезной угрозой не только для подорванной уже общерусской культуры, но и для общерусской государственности. Вместо "трестирования" зон и народностей, может произойти их полное разобщение, материальное и духовное. И именно духовное разобщение будет способствовать материальному.

 

Опасению этого рода можно противопоставить следующие соображения, имеющие значение, конечно, только при предположении, что здоровые понятия о том, что такое нация и что такое культура, что такое Россия, как особый географический и экономический (в своих потенциях) мир, будут усвоены теми, кому достанется большевицкое наследие: если, после падения большевицкой власти, народы и области России согласятся устроиться на демократическо-федеральных началах, то это, несомненно, создаст почву для национально-культурных столкновений. Нельзя думать, чтобы состояние различных культур протекало в России легче и безболезненнее, чем, напр., в современной Америке, с ее Ку-клукс-кланом и гонениями на цветных, католиков, "восточных европейцев" и т. д., или чем это было в свое время в Австро-Венгрии, а сейчас продолжается в державах-наследницах ее. И все же, я думаю, что, напр., Украина, если в ней разовьется свободно своя, местная, украинская культура, будет, с точки зрения общерусского единства, представлять неизмеримо меньшую опасность, нежели Украина, принудительно украинизованная. И вот почему: 1) Для того, чтобы в Украине создалось свободно свое украинское большинство, потребуется много времени,— гораздо больше, чем для экономического оздоровления России, тем более, что — я повторяю это — на первых порах следует ожидать антиукраинизаторской реакции; процесс хозяйственной интеграции обгонит процесс культурной дифференциация. 2) Надо принять во внимание, что — будем откровенны — тяга к культурно-политическому обособлению есть лишь в известной степени плод интеллигентского идеализма. В очень многих случаях скрытыми душевными двигателями является здесь карьеризм, желание выдвинуться, сыграть роль. Новое государство — это множество новых возможностей: депутатских кресел, дипломатических постов, министерских портфелей. Скромный гимназический учитель в новой столице может рассчитывать на звание академика, ротный командир — на место начальника генерального штаба. Искусственная выделка нации, при неизбежном на первых порах безлюдьи, всегда на руку слабым, неудачникам, в масштабе прежнего большого государства не преуспевавшим. Малым кораблям свойственно искать мелкой воды для плавания. Но в условиях мирного развития, безыскусственного и по необходимости насильственного отстранения "лучших", т. е. способнейших, сильнейших, этого влияния слабых, "худших", опасаться не приходится. "Лучшим" же свойственно стремиться к возможно большему расширению сферы приложения своих сил. Фордам и Рокфеллерам уже и в Америке становится тесно.

 

Единство в многообразии, дифференциации без дезинтеграции — такова формула той цели, к которой следует стремиться сообща и русским, и украинцам. Русским, ибо русская культура не нуждается в том, чтобы ее подпирать искусственными подпорками, ибо "руссификация" только компрометировала ее; украинцам, ибо только таким образом они могут вызвать к жизни свою, местную культуру.

 

 

--------------------------------------------------------------------------------

 

Tenet Banner System

 

--------------------------------------------------------------------------------

 

Прага, 1930

Издательское общество "Единство"

 

 

 

Пророчество Петра Дурново

23.09.2015
Андрей Иванов, Борис Котов

 

24 сентября – 100 лет со дня кончины Петра Николаевича Дурново 

 

Всегда есть те, кто предвидит будущее, но не всегда к ним прислушиваются

 

Аналитическая записка Петра Николаевича Дурново (1842–1915) – министра внутренних дел в революционные 1905–1906 годы, а затем многолетнего лидера правой группы Государственного совета (1906–1915), составленная им накануне Первой мировой войны, давно приковывает к себе внимание историков и публицистов. Записку эту нередко называют «пророческой», а ее автора, «человека замечательно умного», «гениальных способностей, огромной силы, неподражаемой работоспособности, и почти чудесной проницательности», некоторые исследователи провозглашают оракулом и даже «русским Нострадамусом». И это неудивительно, так как многое из того, о чем предупреждал правящие сферы Дурново зимой 1914 г. спустя три года оказалось явью.

 

«Жизненные интересы России и Германии нигде не сталкиваются»

«…Если и вещал тогда предупреждающий голос, то именно из правых кругов, из рядов коих вышла <…> составленная в начале 1914 г. записка одного из твердых и, конечно, особо травимых правых – П.Н. Дурново, предсказывавшего, какие последствия для России будет иметь надвигающаяся война», – отмечал в эмиграции видный историк церкви, человек консервативных воззрений Н.Д. Тальберг.

Содержание этого достаточно объемного документа хорошо отражено в заголовках разделов «Записки», данных ей уже при публикации в советской России:

1. Будущая англо-германская война превратится в вооруженное столкновение между двумя группами держав;

2. Трудно уловить какие-либо реальные выгоды, полученные Россией в результате сближения с Англией;

3. Основные группировки в грядущей войне;
4. Главная тяжесть войны выпадет на долю России;
5. Жизненные интересы Германии и России нигде не сталкиваются;

6. В области экономических интересов русские пользы и нужды не противоречат германским;

7. Даже победа над Германией сулит России крайне неблагоприятные перспективы;

8. Борьба между Россией и Германией глубоко нежелательна для обеих сторон как сводящаяся к ослаблению монархического начала;

9. Россия будет ввергнута в беспросветную анархию, исход которой трудно предвидеть;

10. Германии, в случае поражения, предстоит пережить не меньшие социальные потрясения, чем России;

11. Мирному сожительству культурных наций более всего угрожает стремление Англии удержать ускользающее от нее господство над морями.

Автор «Записки», предельно четко обозначив расстановку сил, предупреждал, что при начале военного конфликта, который неминуемо разразится из-за соперничества Англии и Германии и перерастет в мировой в случае вовлечения в него России на стороне Британии, приведет к тому, что ей придется выступить в роли оттягивающего пластыря. Предвидя целый ряд осложнений в результате войны, Дурново констатировал: «Готовы ли мы к столь упорной борьбе, которой, несомненно, окажется будущая война европейских народов? На этот вопрос приходится, не обинуясь, ответить отрицательно».

При этом Дурново указывал, что союз между Англией и Россией не открывает перед последней абсолютно никаких выгод, но сулит явные внешнеполитические проблемы.

Анализируя далее притязания Российской империи и возможности их достижения, правый политик приходил к заключению, что «жизненные интересы России и Германии нигде не сталкиваются и дают полное основание для мирного сожительства двух государств». Поэтому, считал Дурново, ни труднодостижимая победа над Германией, ни тем более поражение от нее не сулили России абсолютно никаких благ – ни во внутреннеполитической ситуации (ослабление монархического начала, рост либеральных и революционных настроений), ни в экономике (развал народного хозяйства и большие долги по займам), ни во внешней политике (естественное желание союзников по Антанте ослабить Россию, когда в ней уже не будет нужды). Вывод из «Записки» следовал такой: «С Англией нам не по пути, она должна быть предоставлена своей судьбе, и ссориться из-за нее с Германией нам не приходится. Тройственное согласие – комбинация искусственная, не имеющая под собой почвы интересов, и будущее принадлежит не ей, а несравненно более жизненному тесному сближению России, Германии, примиренной с последней Франции и связанной с Россией строго оборонительным союзом Японией».

Вместе с тем, Дурново указывал и на слабость российского либерализма, который в случае глубокого кризиса, вызванного грядущей войной, не сможет сдержать революционного выступления. Если самодержавной власти хватит воли пресечь оппозиционные выступления достаточно твердо, то, полагал консервативный аналитик, «при отсутствии у оппозиции серьезных корней в населении, этим дело и кончится». Но если правительственная власть пойдет на уступки и попробует войти в соглашение с оппозицией (что в итоге и произошло), то она лишь ослабит себя к моменту выступления социалистических элементов. «Хотя это и звучит парадоксально, – писал он, – но соглашение с оппозицией в России, безусловно, ослабляет правительство. Дело в том, что наша оппозиция не хочет считаться с тем, что никакой реальной силы она не представляет. Русская оппозиция сплошь интеллигентна, и в этом ее слабость, так как между интеллигенцией и народом у нас глубокая пропасть взаимного непонимания и недоверия».

Предрекая далее неизбежные в случае войны с Германией революционные выступления, Дурново предупреждал: «Начнется с того, что все неудачи будут приписаны правительству. В законодательных учреждениях начнется яростная кампания против него, как результат которой в стране начнутся революционные выступления. Эти последние сразу же выдвинут социалистические лозунги, единственные, которые могут поднять и сгруппировать широкие слои населения, сначала черный передел, а засим и общий раздел всех ценностей и имуществ. Побежденная армия, лишившаяся, к тому же, за время войны наиболее надежного кадрового своего состава, охваченная в большей части стихийно общим крестьянским стремлением к земле, окажется слишком деморализованною, чтобы послужить оплотом законности и порядка. Законодательные учреждения и лишенные действительного авторитета в глазах народа оппозиционно-интеллигентные партии будут не в силах сдержать расходившиеся народные волны, ими же поднятые, и Россия будет ввергнута в беспросветную анархию, исход которой не поддается даже предвидению».


«Эффект разорвавшейся бомбы»

Однако в 1914 году должного внимания на «Записку» П.Н. Дурново не обратили. Переданная императору и некоторым влиятельным сановникам, она оставалась абсолютно неизвестной широким кругам российского общества до 1920-х годов.

Впервые «Записка» была опубликована на немецком языке под заголовком «Довоенный меморандум Дурново царю» в германском еженедельнике «Reichswart», который с 1920 г. издавал видный немецкий публицист консервативного направления граф Э. Ревентлов, после чего ее перепечатали и другие иностранные издания. Как отмечалось во вступлении к германскому изданию «Записки», документ этот сохранился в нескольких экземплярах, один из которых находился в бумагах некоего русского министра, переведшего его после революции на немецкий язык. Произведя эффект разорвавшейся бомбы, сенсационный документ вскоре был опубликован на русском языке в русско-немецком монархическом журнале «Ауфбау».

В Советской России фрагменты этого примечательного документа впервые были приведены известным историком Е.В. Тарле в 1922 г., а затем, в связи с большим интересом к «Записке», текст ее был полностью воспроизведен в журнале «Красная новь». Как утверждал Тарле, «эта записка даже не всем министрам была сообщена; только после революции она сделалась известной нескольким лицам, которым случайно попал в руки литографированный экземпляр ее». Однако каким образом «Записка» оказалась в руках Е.В. Тарле, и что представлял собой этот экземпляр, остается неизвестным.


Апокриф, подделка или подлинник?

Удивительная прогностическая точность «Записки» и то обстоятельство, что широко известной она стала лишь в послереволюционное время, когда многое из того, что предсказывал Дурново, уже свершилось, неизбежно вызывало скепсис и порождало сомнения в ее подлинности. Публицист левых взглядов Марк Алданов (М.А. Ландау), например, замечал, что «когда читаешь эту “Записку”, то порою кажется, что имеешь дело с апокрифом». Алданову казалось совершенно невероятным, каким образом царский чиновник «мог так поразительно точно и уверенно предсказать события гигантского исторического масштаба». Но в «Ульмской ночи» М. Алданов уже не выражает никакого сомнения в подлинности «Записки»: «Политические предсказания хороши, когда они совершенно конкретны. Конкретно было предсказание, сделанное за несколько месяцев до Первой мировой войны бывшим министром Дурново, и я это предсказание считаю лучшим из всех мне известных, да и, прямо скажу, гениальным: он предсказал не только войну (что было бы нетрудно), но совершенно точно и подробно предсказал всю конфигурацию в ней больших и малых держав, предсказал ее ход, предсказал ее исход».

Впрочем, о том, что «пророческая записка» не является мистификацией, есть и вполне конкретные свидетельства. Эмигрантский деятель Д.Г. Браунс писал, что этот «документ был изъят из бумаг Государя <...> и подтвержден в эмиграции теми немногими, кто его видел».

Это утверждение находит подтверждение в целом ряде источников. Как утверждала графиня М.Ю. Бобринская (урожденная княжна Трубецкая, дочь генерал-лейтенанта Свиты и командира Собственного Его императорского величества конвоя) в письме к А.И. Солженицыну, она читала эту записку до революции и потому может ручаться за ее достоверность. Машинописная копия «Записки» (причем в дореволюционной орфографии) сохранилась в Государственной архиве Российской Федерации среди бумаг патриарха Тихона, датированных 1914–1918 гг. и в фонде протоиерея Иоанна Восторгова, который также составляют документы до 1918 г. Также известно и о машинописном экземпляре «Записки», отложившимся в Отделе рукописей Института русской литературы в фонде члена Государственного совета, видного юриста А.Ф. Кони. Вариант «Записки» сохранился и в Бахметьевском архиве (США) в бумагах бывшего министра финансов П.Л. Барка.

Кроме того, о «Записке», поданной П.Н. Дурново императору в феврале 1914 года, сообщается в мемуарах бывшего товарища министра внутренних дел генерала П.Г. Курлова, вышедших в Берлине на немецком языке в 1920 г., однако в русскоязычном издании это упоминание по неизвестной причине отсутствует. Упоминают «Записку» Дурново в своих мемуарах и М.А. Таубе, занимавший в 1914 г. должность товарища министра народного просвещения, а также баронесса М.Э. Клейнмихель. По словам же директора департамента Министерства иностранных дел В.Б. Лопухина, хотя сам он «Записки» Дурново в руках не держал, но ее читал и пересказывал ему член Государственного совета, занимавший в 1916–1917 гг. пост министра иностранных дел, Н.Н. Покровский. «В чем-чем, но в осведомленности и в уме Петру Николаевичу Дурново, при всех его отрицательных качествах, отказать было невозможно, – писал придерживавшийся либеральных взглядов В.Б. Лопухин. – И записка его заслуживала внимания. Высказывался опытный государственный человек, как никто другой уяснивший себе внутреннее положение России в ту пору <…>. Автор записки будто сумел предсказать события так, как они в действительности и разыгрались. Однако оправдавшемуся впоследствии пророчеству в то время веры придано не было».

 

«В своих предсказаниях правые оказались пророками»

Хотя «Записка» П.Н. Дурново поражает реалистичностью сделанного в ней прогноза, а также ясностью и логичностью приведенных аргументов, тем не менее, высказанные в ней мысли были характерны для консервативных кругов русского общества.

Как справедливо отмечал один из мемуаристов, к тому, о чем писал в «Записке» Дурново, призывал в то время «целый “хор” официальных правых». И это действительно было так.

Если обратиться к предвоенным взглядам таких русских консервативных публицистов и правых политиков как Ю.С. Карцов, Г.В. Бутми, П.Ф. Булацель, К.Н. Пасхалов, И.А. Родионов, А.Е. Вандам, Н.Е. Марков и др., то в них действительно можно обнаружить много общего с «Запиской» П.Н. Дурново, ибо все они также выступали против англо-русского сближения, желали избежать конфликта с Германией и оценивали потенциально возможную русско-германскую войну как «самоубийственную для монархических режимов обеих стран». Близок Дурново по внешнеполитическим воззрениям был и С.Ю. Витте, также считавший гарантом европейского мира русско-франко-германский союз, и потому выступавший противником англо-русского сближения. Перед началом Первой мировой войны Витте высказывал мысли очень сходные с теми, что нашли свое отражение в «Записке» Дурново. Доказывая тезис о губительности для России войны с Германией, Витте называл англо-русский союз «ошибкой, связавшей России руки». «Война – смерть для России, – утверждал отставной премьер. <…> Попомните мои слова: Россия первая очутится под колесом истории. Она расплатится своей территорией за эту войну. Она станет ареною чужеземного нашествия и внутренней братоубийственной войны… Сомневаюсь, чтобы уцелела и династия! Россия не может и не должна воевать».

Таким образом, Дурново не написал в своей «Записке» ничего такого, чтобы не было сказано и другими противниками втягивания России в войну с Германией, другое дело, что сделал он это наиболее ярко, точно и доходчиво.

Важно обратить внимание и на дату подачи «Записки» императору (февраль 1914 г.), которая далеко не случайна. Дело в том, что 30 января 1914 г. последовала отставка председателя Совета министров В.Н. Коковцова, и у консерваторов появился шанс добиться переориентации внешнеполитического курса страны. Давление на государя, оказанное со стороны Дурново, было продолжено его единомышленниками. М.А. Таубе сообщает в мемуарах о двух секретных собраниях петербургских «германофилов» в марте 1914 г., на которых было признано, что Россия не готова к военному столкновению с австро-германским блоком, и вступление в войну на протяжении еще трех-четырех лет явилось бы для нее актом «политического самоубийства». В связи с этим на заседании Императорского русского исторического общества, происходившем 26 марта в Царском Селе под председательством Николая II, консерваторы попытались убедить царя в необходимости избежать войны путем сближения с Германией. Однако Николай II, по словам мемуариста, ограничился замечанием, что, пока он царствует, мир со стороны России не будет нарушен.

Сторонники ориентации на Германию не ограничивались пропагандой своих взглядов в правящих кругах России. В феврале 1914 г. один из наиболее влиятельных российских консерваторов, издатель журнала «Гражданин» князь В.П. Мещерский опубликовал в австрийской газете «Neue Freie Presse» статью, где утверждал, что общеевропейская война будет иметь для России катастрофические последствия. Единственный выход князь видел в сближении России с Германией и Австро-Венгрией вплоть до восстановления Союза трех императоров. Ради этого, по мнению Мещерского, России следовало махнуть рукой на Балканы, раз и навсегда отказавшись от славянофильских иллюзий и панславистских политических проектов. Последовательно выступала за переориентацию российской внешней политики и газета «Земщина», являвшаяся рупором Союза русского народа во главе с Н.Е. Марковым.

По мнению этого издания, Антанта представляла собой искусственную комбинацию, созданную англосаксами с целью столкнуть в войне Россию и Германию и таким образом одновременно ослабить двух главных своих конкурентов.

«Земщина» убеждала своих читателей, что между Россией и Германией нет непреодолимых противоречий, а союз этих крупнейших континентальных держав Европы был бы выгоден народам обеих стран. Такой союз не только гарантировал бы России столь нужный ей мир в Европе, но и позволил бы через Берлин оказывать влияние на Австрию, удерживая ее от новых агрессивных акций на Балканах.

Не одинок П.Н. Дурново был и в предчувствии революции, которую вызовет война. Об этом же, как и о том, что российская либеральная оппозиция, расшатав опоры империи, быстро сдаст позиции левым радикалам, говорили и писали другие правые. Н.Е. Марков еще в 1912 г. предупреждал оппозиционные круги, что народ пойдет или с правыми, или с левыми, но не с либералами, ничего общего с народом не имеющими. В 1914 г. Марков предсказывал, что в результате войны с Германией «пострадают все, государства все могут развалиться, а на месте их явятся Аттилы, имя которым социал-демократы…».

Член правой группы Государственного совета академик А.И. Соболевский в одном из частных писем также замечал: «Наши либералы берут Царя за горло и говорят: “Отдавай власть нам”. Но сами по себе они ничтожны и за ними никаких масс не стоит».

Уже во время войны, в 1915 г., рассуждая о попытках оппозиции «вырвать у власти радикальные реформы, вплоть до отмены Основных законов», член думской фракции правых В.Н. Снежков в открытом письме к депутатам Государственной думы предупреждал, что итогом штурма власти, начатого либералами, может стать «внутренняя междоусобица, забастовки, баррикады и прочие прелести, и несомненный результат всего этого – принятие самых позорных условий мира, сдача России торжествующему врагу, неслыханное предательство по отношению к доблестной Бельгии, Франции, Англии и Италии, бесплодные жертвы – потоки крови, миллионы убитых и искалеченных людей, разрушенные города и села, разоренное население, проклятия всего мира…». А в самом начале 1917 г. член правой группы Государственного совета М.Я. Говорухо-Отрок в «Записке», поданной императору, обращал внимание на то, что торжество либералов обернулось бы сначала «полным и окончательным разгромом партий правых», затем постепенным уходом с политической сцены «партий промежуточных» и, как финал, полным крахом партии кадетов, которая ненадолго получит решающее значение в политической жизни страны.

«…Последние, бессильные в борьбе с левыми и тотчас утратившие все свое влияние, если бы вздумали идти против них, оказались бы вытесненными и разбитыми своими же друзьями слева <…>. А затем… Затем выступила бы революционная толпа, коммуна, гибель династии, погром имущественных классов и, наконец, мужик-разбойник».

Один из кадетских лидеров, В.А. Маклаков вынужден был признать в эмиграции, что «в своих предсказаниях правые оказались пророками»: «Они предсказали, что либералы у власти будут лишь предтечами революции, сдадут ей свои позиции. Это был главный аргумент, почему они так упорно боролись против либерализма. И их предсказания подтвердились во всех мелочах: либералы получили из рук Государя его отречение, приняли от него назначение быть новой властью и менее чем через 24 часа сдали эту власть революции, убедили [великого князя] Михаила [Александровича] отречься, предпочли быть революционным, а не назначенным государем правительством. Правые не ошиблись и в том, что революционеры у власти не будут похожи на тех идеалистов, которыми их по традиции изображали русские либералы...».


«Он обнаружил недюжинный ум и способность к правильному прогнозу»

Таким образом, несмотря на то, что автограф «Записки» П.Н. Дурново равно как и отпечатанный ее экземпляр, который можно было бы с уверенностью атрибутировать как дореволюционный (если таковой вообще существовал, т. к. нельзя исключать, что «Записка» распространялась автором в машинописных копиях), к сожалению, не известны современным исследователям, перечисленные выше факты свидетельствуют в пользу ее подлинности и исключают возможность фабрикации этого документа как немецкими, так эмигрантскими и советскими публикаторами. О подлинности «Записки» говорит и очевидное сходство доводов Дурново с предвоенными взглядами многих русских консерваторов, а также одинаковая оценка ими перспектив российского либерализма и революции. Политические обстоятельства начала 1914 г., также практически не оставляют сомнений и в том, что «Записка» была подана царю в феврале этого года.

Однако появляющиеся время от времени сомнения в подлинности «Записки» вполне понятны. Ведь прогноз П.Н. Дурново, сбывшийся практически до мелочей, содержащий по одной из оценок предвидение ситуации «с фотографической точностью», не может не поражать. Е.В. Тарле в своей статье, опубликованной в 1922 г., называл аналитику Дурново «логически сильной попыткой» разрушить Антанту и избежать войны с Германией. Будучи идейным противником Дурново, он, тем не менее, признавал, что «в интеллектуальном отношении отрицать за ним ум ни в каком случае не приходится», а саму «Записку» и высказанные в ней мысли – полными предвидения «необычайной силы и точности», «отмеченными печатью большой аналитической силы». При этом, назвав сочинение Дурново «лебединой песней консервативной школы», Тарле подметил в ней важный момент, который нередко ускользает от исследователей, обращающихся к этой «Записке». Историк совершенно справедливо указывал на то, что «Записка» носит отнюдь не германофильский характер, ведь ни в одной ее строке ни слова не говорится о необходимости разрыва русско-французских отношений. Отторжение у правого политика вызывает лишь сближение России и Англии, обрекающее Россию на конфликт с Германским рейхом. Вместе с тем Дурново ценил франко-русский союз, позволяющий достичь устойчивости европейского равновесия. «Его (Дурново. – Авт.) проницательность почти во всем, что он говорит о вероятной группировке держав, бесспорна; сильна его критика, направленная против модных в 1914 году воплей против немецкого засилья; убедительны указания на ненужность и бесплодность для России возможной победы, на тяжкие экономические последствия войны при всяком исходе», – констатировал Тарле, нашедший у консервативного аналитика лишь один важный просчет – убежденность Дурново в том, что война с Россией не нужна и Германии.

И с этим трудно не согласиться.

Убежденность Дурново в возможности создания русско-германского союза была действительно самым уязвимым местом «Записки». Несмотря на уверенность русских консерваторов в том, что российско-германское военное столкновение не нужно и Берлину, на практике дело обстояло иначе.

Строго теоретически П.Н. Дурново, равно как и некоторые другие русские консерваторы, был абсолютно прав в том, что война собственно против России была не нужна Германии, оценивая реальные последствия такого военного конфликта для рейха; но на практике именно Германия и стремилась к этой войне, развязав ее летом 1914 г. Однако вместе с тем, Дурново, по словам Е.В. Тарле, прекрасно «понимал, какое непозволительное, гибельное дело – прогуливаться со спичкою в пороховом погребе <…>, когда в своем завтрашнем дне нельзя быть уверенным. <…> То место, где он говорит о волнах движения, с которыми уже не справятся законодательные учреждения, живо напоминает слова Монтеня о том, что люди, начинающие и поднимающие бурю, никогда сами не пользуются ее результатами. Она именно их первых и сметет прочь. В афоризме французского скептика XVI века и в пророчестве русского реакционера XX века, заложена одна и та же мысль». «Дурново был черносотенцем и реакционером, – писал М.П. Павлович в предисловии к первой публикации полного текста «Записки» в Советской России, – но, несомненно, в оценке характера будущей войны, роли в ней Антанты, с одной стороны, России, с другой, в предвидении исхода войны, он обнаружил недюжинный ум и способность к правильному прогнозу. По сравнению с Дурново все светила нашей либеральной оппозиции и эсеровской партии, Милюковы, Маклаковы, Керенские и др. <…> оказываются жалкими пигмеями в умственном отношении, совершенно не понимавшими смысла мировой войны и не предугадавшими ее неизбежного исхода».

 

http://www.blagogon.ru/digest/558/

 

Митрополит Антоний (Храповицкий)

О РОССИИ. РУССКИЙ НАРОД И МОНАРХИЯ.

Первоиерарх РПЦЗ Митрополит Антоний (Храповицкий)

Первоиерарх РПЦЗ Митрополит Антоний (Храповицкий)

Русский народ в своей толще от начала русской истории и до последних времен был всегда настроен монархически, и я убежден, что если бы перед революцией устроили в России народный плебисцит, то русский народ в своем подавляющем большинстве высказался бы за самодержавного царя.

Однако в прошлом (ХIХ) столетии, в 60—70-х годах под влиянием европейского воспитания, чужой философии и литературы патриотизм в руководящей русской интеллигенции совершенно упал и был в загоне. Рядовой обыватель тогда не смел заикаться о любви к Отечеству, и в интеллигентном обществе об этом говорили только с насмешкой и с оттенком презрения. Русское общество всколыхнулось в конце 70-х годов под влиянием Восточной войны за освобождение славян. Победы русского оружия, патриотические статьи, имена военных героев, ликующие народные собрания — все это сделало то, что о патриотизме невозможно было замалчивать. Убийство же императора Александра IІ дало русскому обществу еще более сильный толчок вправо. Оппозиционеры должны были замолкнуть. В обществе перестали рассказывать со сладострастием анекдоты о нарушениях седьмой заповеди во дворце, и любовь к царю стала обнаруживаться всюду. Как сейчас, я помню панихиду по императору Александру IІ, совершавшуюся в Петербурге протопресвитером Янышевым. Я был тогда студентом первого курса Духовной академии. Молящиеся горько плакали, а протопресвитер Янышев говорил о том позоре, который падает на Россию за злодейское убиение государя.

Новый император Александр IІI сразу овладел народными сердцами, заявив себя чисто русским царем своим отеческим отношением к подданным. В многочисленных резолюциях по различным делам стало сказываться его отеческое попечение о русском народе. Особенно мне врезалась в память резолюция царя на докладе о сооружении часовни на месте убиения Александра IІ. Государь написал: «Мне кажется, нужно построить там церковь». Церквей тогда в Петербурге было очень мало, и это явилось как бы началом русификации Петербурга, до того времени бывшего почти иностранным городом, наполовину говорившим по-немецки. Действительно, если посмотреть в плане Петербурга на том сегменте, основанием которого служит Невский проспект, а дугою Нева от Адмиралтейской площади до Фонтанки, а также от Знамения до лавры, то в этом большом пространстве до 1881 года не было ни одной церкви. И вот на поле первого сегмента произошло убийство государя. Император Александр IІI всюду стремился вносить сердечную заботливость и отеческое попечение. Очень трогательным был установившийся тогда обычай назначать в царские дни в столичных театрах патриотические пьесы, для посещения коих рассылались билеты во все учебные заведения. Среди юношества в эти дни появились царь и царица, окруженные всеобщим восторженным почитанием. Вообще тогда казалось, что в русской жизни наступила новая эра, причем во главе возрождения встал Петербург. Туда повалил настоящий русский мужик. Сама Николаевская железная дорога сделалась проводником чисто русского движения. На многих ее станциях ставились громадные иконы, путешествующие возжигали перед ними многочисленные свечи, а перед отправлением поездов служились длинные молебны. Попутно с этим росли литературные патриотические силы. Это время было расцветом Достоевского, тогда процветали славянофилы, действовали братья Аксаковы. Лучшие представители русской интеллигенции возвысили свой голос против уже умиравшего атеизма и ложного космополитизма. Таков, между прочим, был малоизвестный теперь, но безусловно просвещенный русский ученый и публицист Н.Н.Страхов, выступивший через лучшую в России газету аксаковскую «Русь» со своими «Письмами о нигилизме». Сама «Русь» была как бы горящим факелом, освещающим русскую жизнь.

К этому периоду относится и начало деятельности великого праведника земли Русской отца Иоанна Кронштадтского, имевшего могучее действие на народ, который встречал его более восторженно, чем самого царя. Таков был расцвет России. Но не дремали и революционеры. Они лишь притихли, объединяя и сосредоточивая свои силы вокруг толстых научных и литературных журналов, как, например, «Вестник Европы», в университетах, в земских учреждениях. От поры до времени они поднимали свою голову. Мне врезалась в память одна карикатура, появившаяся в Петербурге. Последними словами императора Александра IІ были: «Домой! Домой!» Аксаков написал в «Руси» статью, в которой эти слова истолковывал, призывая русское общество вернуться в Москву. И вот вскоре появилась карикатура, на которой был изображен Аксаков, стоящий в боярском костюме у жалкой избушки, зазывающий проходящую публику «в Москву», публика же направлялась к большим европейским зданиям, изображавшим культурную Европу, на Аксакова же и его жалкую избушку никто не обращал внимания.

Царствование императора Александра IІI было непродолжительным и завершилось трогательной кончиной, последовавшей в присутствии отца Иоанна Кронштадтского. Новый 26-летний царь Николай ІI сразу обнаружил себя сторонником Православия и благочестия. Однако ближайшие задачи России в новое царствование были мало поняты. Это сказалось, между прочим, в таких начинаниях, как учреждение Гаагской конференции, которая сама по себе дело благородное, но для России совершенно бесполезное. Неудачным было, например, учреждение народных домов с большими сценами, на которых хотели было показывать для народа различные драмы и трагедии, однако результат получался совершенно неожиданный — в самых трагических местах, когда актер убивал свою возлюбленную, народ отвечал дружным смехом. Происходило это оттого, что русский народ, отличаясь искренностью и правдивостью, никогда не примет всерьез того, что делается на сцене, и трагедиями его не растрогаешь. В царствование императора Николая IІ наши оппозиционеры кое-чему научились и поняли, что революции достигнуть можно не столько террористическими актами, сколько злобной критикой, введением конституции, развращением народа и пр. На службу революции пошли почти все университетские профессора и такой талантливый человек, как Лев Толстой, всю свою жизнь бывший рабом демонического тщеславия. Во всем своем творчестве, как философском, так и художественном, он одинаково разрушал веру и государственный порядок, изображая человека не свободной личностью, а каким-то всплеском или волной мировой жизни (смерть Андрея Болконского, сон Пети Ростова). При казавшемся внешнем благополучии в России уже назревал кризис, его предчувствовал такой праведник, как отец Иоанн Кронштадтский, который, будучи горячим поборником самодержавия, весьма печалился тем, что во дворце стали свивать себе гнездо теософия и оккультизм, и он перестал, к огорчению государя и государыни, посещать дворец. Светлым лучом последнего царствования было прославление шести угодников, осуществленное по инициативе царя, который шел в этом отношении далеко впереди нашего духовенства, скептически было относившегося к прославлению новых угодников. Самым близким к народному сердцу из прославленных угодников оказался преподобный Серафим Саровский, человек не очень ученый, но наделенный таким сердцем и такой верой, что он не пасовал перед самой грешной душой, но принимал каждого в свои распростертые объятия, как любящий отец.

Две последние неудачные войны подсекли Россию, революционеры добились своего и ее свалили. Теперь я не имею надежд на быстрое восстановление России: она должна искупить страданиями свое нравственное падение. Еврейский народ странствовал в пустыне сорок лет, пока возвратился в землю обетованную. Мы не знаем, сколько лет назначено странствовать в смуте русскому народу, пока не возвратится он к законному обетованному устроению своей жизни, но всеми мерами, всеми способами и всеми силами содействовать его освобождению и возрождению — неотложный долг всех нас.


 


Из книги митрополита Антония (Храповицкого) "Молитва русской души". Изд.: "Сретенский монастырь". 2006 г.



Подписка на новости

Последние обновления

События