Русская Православная Церковь

ПРАВОСЛАВНЫЙ АПОЛОГЕТ
Богословский комментарий на некоторые современные
непростые вопросы вероучения.

«Никогда, о человек, то, что относится к Церкви,
не исправляется через компромиссы:
нет ничего среднего между истиной и ложью.»

Свт. Марк Эфесский


Интернет-содружество преподавателей и студентов православных духовных учебных заведений, монашествующих и мирян, ищущих чистоты православной веры.


Карта сайта

Разделы сайта

Православный журнал «Благодатный Огонь»
Церковная-жизнь.рф

Литургическое реформаторство


Актуальные статьи

Водою и духом, или О разбавленном христианстве

 

От редакции

Наш журнал уже обращался к либерально-модернистскому наследию протопресвитера Александра Шмемана (см.:Протопресвитер Михаил Помазанский. Экуменика на фоне православной литургики // Благодатный Огонь. 2004. № 12). В 2005 году в Москве в издательстве «Русский путь» вышла книга дневников прот. А.Шмемана, пронизанная брюзжанием на всю церковную жизнь. «Как я бесконечно устал от… всей этой возни с Византией, Россией, бытом, духовностью, Церковью, церковностью, благочестием», — воздыхает о. протопресвитер. На протяжении всех своих дневниковых записей о. А.Шмеман видит в Церкви лишь «ложь, подделку, дешевку этого самодовольного, тупого русского православия». В частности, в этих дневниках под девизом отказа от т.н. «бабьего благочестия» (выражение прот. А.Шмемана) предлагаются некоторые обновленческие «нормы» в литургической жизни, например, «бесполезность» исповеди («лично я вообще бы отменил частную исповедь…» — пишет о. Александр). Ввиду усиливающейся в последнее время популяризации либеральных православных историков и богословов и учитывая влияние их идей на церковно-историческое и богословское сознание, не укорененное в традиционном святоотеческом наследии Церкви, предлагаем вниманию читателей статью сербского православного публициста Павле Рака, написанную около двадцати лет назад в связи с выходом в свет очередной книги прот. А.Шмемана (Водою и Духом. Paris: Les Editeurs reunis. 1986).

* * *

С грустью закрываю последнюю, вышедшую на русском языке книгу прот. Александра Шмемана «Водою и Духом. — О Таинстве Крещения». Православие не богато литературой по литургическому богословию, наша «наука» все еще с сомнительным успехом пытается превысить уровень семинарских изысканий XIX века, но и эта «многообещающая» работа прот. Шмемана, как и большинство его книг, как-то не радует, хотя автор пытается писать современно и живо. Чужим остается ее огонь.

И все-таки книга полна полузабытых данных, нужных объяснений и драгоценных предложений. В ней подвергается осмыслению одно из центральных христианских Таинств, которое в приходской практике так часто формализируется, унижаясь тем самым до пустого, безжизненного обряда. Нельзя себе представить, что такая существенная проблематика не возбудила бы интерес читателя.

Книга разделена на части, которые соответствуют отдельным фазам подготовки к Крещению и самому таинству Крещения и Миропомазания. Прот. Шмеман предлагает читателю длинные цитаты из служебных текстов, сопровождая их своими комментариями. Этим приемом он пользуется почти во всех своих трудах. В книге «Водою и Духом» вначале говорится о подготовке к Крещению, затем о самом Крещении, затем о смысле Миропомазания, после чего следует комментарий к уже исчезнувшей церемонии (шествие новокрещенных из крещальни в храм) и объяснение уже почти забытых молитв: молитвы первого дня, наречение имени, воцерковление. Метод этот, состоящий в следовании богослужебным текстам, казалось бы, не должен порождать проблем: он сам по себе как бы говорит о почтительном отношении к традиции и обеспечивает необходимую «православность», о которой автор так часто заявляет. Можно себе представить, что книга, написанная таким методом, содержит охранительные и даже консервативные идеи, что она возвращает изначальную полноту смысла Таинства там, где забыта его связь с органической жизнью Церкви, указывает на обстоятельства, которые привели к тому, что сегодняшние христиане неправильно понимают Крещение и не сознают того, что оно в своей первоначальной форме было центральным моментом не только в жизни крещаемого, но и в жизни всей Церкви.

Возвратиться к первоначальной чистоте и полноте церковного самосознания — вот что должно было бы сделаться сутью лежащей перед нами работы.

Должно было бы, но... Как-то эта суть его работы от читателя ускользает. То же относится и к другим книгам прот. Шмемана, поэтому и о них будет сказано несколько слов. Исправлять кого-то, предлагать кому-то измениться, в том числе и Церкви, — можно только с любовью, только с доверием. А именно доверия и любви к Церкви не хватает в подавляющем большинстве книг прот. Шмемана, в том числе и в обсуждаемой «Водою и Духом». Его комментарий литургических текстов состоит большей частью из сильно преувеличенной, нетерпимой критики не той или иной церковной практики, того или иного искажения или опошления, а  — критики Церкви как таковой. В полемическом задоре прот. Шмеман всегда выбирает самую сомнительную приходскую практику — иногда подумаешь, где он нашел такое? — и именно это провозглашает практикой Церкви как таковой. Перед читателем — ситуация предельно «трагическая» и «катастрофическая», и обновлять здесь уже нечего.

Прот. Шмеман часто прибегает к иронии, а также к патетическим возгласам типа «наш литургический упадок столь глубок...», «слишком долго связь между понятием Таинства и основным содержанием христианской веры была затемнена», «такова печальная ситуация, в которой мы находимся в настоящее время», «мы должны вернуть Крещению его смысл... и истинную действенность».

Богословская позиция самого о. Шмемана недостаточно четко проявляет себя и не свободна от противоречий. Чаще всего он призывает к обновлению и к возвращению к практике первохристианской Церкви (особенно к обновлению определенного вида коллективизма в сознании и действиях церковной общины, но лишенного какого-либо мистического содержания, что очень напоминает протестантов). Тут он уже склоняется и к той мысли, что Церковь не может развиваться, провозглашая «упадком» все, что ему не нравится в истории Церкви. Это особенно бросается в глаза при оценке монашества. В книге «Введение в литургическое богословие» оценка монашества прикрывается эвфемизмами типа «особая литургическая ситуация монашества», «эволюция в ощущении Евхаристии» и т.д. Но чуть дальше узнаем, что в Византии произошла «внутренняя победа монашества, которая привела к фактическому контролю монашества над Церковью» (152). Но чтобы понять, какие «ужасные последствия» имел этот «монашеский контроль», нужно обратиться к другим книгам о. Шмемана, например, к «Евхаристии» (1984), где он пишет: «К монашеству переходит и возглавление церковной жизни», что «приводит постепенно к клерикализации Церкви... Сакрализация и клерикализация побеждают, что видно и в развитии храма и его устройства, которое все больше и больше подчеркивает отделение мирян от духовенства» (290). (Отделение мирян от духовенства — имеется в виду развитие иконостаса и т.д.) А поскольку из работ о. Шмемана выходит, что во всех бедах Церкви виновата именно эта клерикализация, следовало бы признать монашество самым главным врагом Церкви. Правда, иногда трудно уследить за мыслью автора, — он обвиняет монашество в том, что «эсхатологический характер раннего христианства» оно подменило «сакрализацией», а «сакрализация» есть последствие клерикализации, разделения общины и мира на священное и несвященное. Но в другом месте о. Шмеман уже говорит об эсхатологическом характере монашества, которое противостояло всеобщей профанизации, происходящей в общине. (Так и непонятно, какова же природа монашества — эсхатологическая или «сакрализирующая»?)

Если ему это выгодно, прот. Шмеман цитирует церковные каноны... (Например, когда говорит о неканоническом положении эмигрантских юрисдикций в Америке, которые мешали восстановлению поместной автокефальной Церкви.) Но когда каноны ему «не подходят», прот. Шмеман делает вид, как будто бы их и не было вовсе: в нескольких своих работах, где прот. Шмеман призывает причащаться за каждой литургией, он настойчиво пишет, что Церковь «никогда не призывала прихожан воздерживаться от Причастия». Правда, здесь прот. Шмеман выражается довольно ловко, потому что Церковь действительно никогда не призывала «воздерживаться», она множеством своих канонов и по многим поводам категорически запрещала причащаться.

Кажется, прот. Шмеманом руководит не что иное, как страсть. Пишет он страстно, но односторонне и неправдоподобно, даже когда в положительном смысле описывает само Крещение (что и является главным сюжетом его книги). Перемещая акценты в дефинициях и описаниях этого Таинства, он пишет, что Крещение — это центральное Таинство, которое придает смысл не только всей жизни Церкви, но и всем праздникам, вплоть до Пасхи — «Пасха раньше была праздником Крещения» — это утверждение встречается в книге неоднократно, без всякого указания на то, что Пасха — это все-таки праздник Воскресения Христова. Поэтому неправильное понимание Крещения лежит в основе всех бед Церкви. (В книге «Евхаристия» то же самое утверждается о Причастии: там оно — центр всей христианской жизни, а неправильное толкование Таинства Евхаристии — источник всех церковных бед и причина дехристианизации мира.) Этот пафос — представлять то, о чем пишешь сейчас, как самое главное, самое существенное или самое вредоносное, — заставляет прот. Шмемана относиться к любым ошибкам как к катастрофам.

В разгаре своей патетической полемики против Церкви прот. Шмеман не хочет знать, что существуют миллионы христиан, которые все еще помнят, что их Крещение было их «личным Воскресением в новую жизнь», «действительным переходом в Царство Небесное». И что как в истории христианства, так и сегодня, без всяких указаний со стороны о. Шмемана, существуют христиане, которые живут Евхаристией и своей церковной практикой оживляют Церковь. Прот. Шмеман много писал о том, что Церковь забыла о связи между Крещением и Пасхой. Однако забыть об этом просто невозможно. Церковные Таинства и Праздники тесно связаны между собой, особенно с центральным между ними — Пасхой, что очевидно даже тем, кто не очень хорошо знаком с «литургическим богословием», а просто наблюдает за богослужением. Тем, кто любит Церковь, обидно, что о. Шмеман ничего этого не признает.

Прот. Шмеман, однако, идет еще дальше. Он не только стремится показать Церковь хуже, чем она есть (что можно было бы счесть субъективной оценкой), он пытается заново интерпретировать ее сущность. Осторожно, не слишком откровенно, но настойчиво он проводит свой взгляд на то, какой Церковь должна быть. Во-первых, он хочет ее рационализировать, «обуржуазить», очистить от всякого «безумия»: «Церковь всегда утверждала, что человеческий разум есть наивысшая, Богом данная человеку способность, и отвергала и осуждала любое превозношение иррационального...» (137). Затем прот. Шмеман является страстным борцом за «положительную духовность» как единственно возможную в православной Церкви, которая должна корениться только в «радости, приятии и утверждении» (110) и которая, следовательно, имеет «космический и славословящий характер» (там же). Церковь должна всегда только хвалить, потому что «все есть благо», «даже и человеческие страсти», ибо они являются по сути «искаженными дарами власти и силы» (112–113).

Характерно, что в трудах прот. Шмемана (кроме книги о «Великом Посте», где он без этого просто не мог обойтись) даже и не упоминается о покаянии и аскезе. А если уж он употребляет такие слова, как «отрицание» и «отречение», то лишь в скверной комбинации со словами «фобия», «бегство», «страх», «табу» (110). О «страхе Божьем» нет ни слова и в этой книге.

О взглядах прот. Шмемана на монашество мы уже писали. О старцах он упоминает только раз, поместивши их вместе с «гуру всех родов, даром язычников, чародейством и новым открытием сатаны» (95). Выходит, что в «идеальном» христианстве нет ни постов, ни покаяния (кроме «подготовки к Крещению», потому что так было в первохристианской общине). Остаются только общая евхаристическая трапеза и благодарение. Принцип этого «розового христианства», этого легкого пути лучше всех сформулировал сам прот. Шмеман: «Быть семьею и реализовать себя, как семью — это и есть истинная сущность Церкви» (193).

Кажется, что прот. Шмеман полностью осуществлял идеал семейной духовности у себя дома. Приведу только два свидетельства. Одно — епископа православной Церкви, который на чистый понедельник, после вдохновляющей началопостной проповеди прот. Шмемана в доме проповедника был угощен курочкой. Другое — близкого знакомого прот. Шмемана: «Многие помнят о. Александра — остроумного собеседника, охотно шутившего, иногда жестоким словом кого-нибудь высмеивающего, курящего одну папиросу за другой, смотревшего по телевизору состязания по бейсболу, любившего жизнь во всем ее разнообразии и богатстве, и тем не менее мы можем сказать уже сейчас, что этот современник... рано или поздно будет назван и признан подлинным учителем Церкви».

Может быть, но до этого признания Церковь должна сильно трансформироваться, стать семейственной и славословящей, как желал того прот. Шмеман. Но это уже будет не та Церковь, в которой «начало премудрости — страх Божий», и где все пророки призывали к покаянию. Это будет не Церковь мытаря, вопиющего «Боже, милостив буди мне грешному», а Церковь того легкомысленного оптимиста, который был способен произнести лишь «Благодарю Тя Боже и прочие безумные глаголы» (9-я песнь Вел. Канона св. Андрея Критского).

Я встречал людей, которые у прот. Шмемана находят только то, что и нужно Церкви в ее сегодняшний, довольно трудный период: критику искажений и отступлений от настоящей православной традиции.

Для них критицизм прот. Шмемана — не помеха. Но надо сказать и то, что эти люди одарены великой любовью к Церкви. Другие же, которые шумят все громче и громче как на Западе, так и в России, поднимают прот. Шмемана вместе с прот. Афанасьевым и (иногда) митрополитом Антонием Сурожским на щит своей частной и озлобленной борьбы против «консерватизма» и «клерикализма», авторитета духовников и старцев, против Традиции как таковой, против постов и остальных «запретов», против иерархии и против Церкви вообще. Сами они Церковь не знают и не любят, а поэтому и не способны оценить созидательную сторону книг о. Шмемана и воспринимают только то, что у него самого брало верх, когда он садился за письменный стол: страсть к критике и реформаторству и уверенность в своей абсолютной правоте.

А страсть, как известно, не освобождает человека от ответственности за те последствия, к которым может привести его деятельность. 

 

Печатается по изд.: "Беседа". Л.-Париж. 1988. № 7.

http://www.blagogon.ru/digest/618/


Благодатный Огонь № 15, 2006 г.

Новости

На 50-летие митрополита Илариона (Алфеева) была совершена служба по обновленческому обряду

26.07.2016
 
От редакции ПА: Мы поддерживаем всецело позицию автора этой статьи и выражаем не только свою глубокую боль по поводу произошедшего события в любимом и дорогом для москвичей храме "Всех скорбящих радость", но выражаем свой протест против такого вида "священнослужения". Основываясь на литургической традиции Древней Церкви, которая достаточно хорошо демонстрируется в структуре древних храмом Римских катокомб св. Каллиста, а также в структуре древнейших базилик Рима (свмч. Климента Римского, св. Сабины, св. вмлмч. Георгия в Велабро и др), а также известными сохранившимися храмами в Херсонесе Крымском (Базилика в базилике, трехнефная, Уваровская базилика и др.). все эти уникальные памятники христианской древности более чем наглядно, не говоря уже о византийский базиликах и храме Святой Софии в Константинополе, свидетельствуют и доказывают, что уже с 3в. по Р.Х. алтарь был отделен преградой от места молящихся. Христианской археологии не известны храмовые сообружения доказывающие совершенно обратное. Поэтому служение патриарха Кирилла на амвоне и вынос алтаря в цент храма - это дерзость, попытка провесьти революцию в Русской Православной Церкви. К тому же мы, увы, но считаем это событие знаковым, которое является продолжением дезкой встречи Патриарха с Римский папой Франциском. Эта встреча, прикрытая соблюдением канонических правил, запрещающих совместные молитвы с еретиками, являлась лишь зауалированным стремлением к проведению серьезных реформ и изменений в лоне Русской Православной Церкви с целью сближения Римо-КАтолической "церковью". И после прведенного "богослужения" в храме "Всех скорбящих радость" по "обновленческому типу", нам сложно иначе воспринимать и оценивать и встречу в Гаване и данное кощунственное мероприятие, выдаваемое за "Божественную литургию".
 
***

24 июля 2016 года Святейший Патриарх Московский и всея Руси Кирилл совершил Божественную литургию в московском храме в честь иконы Божией Матери «Всех скорбящих Радость» (Преображения Господня) на Большой Ордынке.

За богослужением были вознесены молитвы о чествуемом в тот день настоятеле храма митрополите Волоколамском Иларионе (Алфееве) в связи с 50-летием со дня его рождения.

Богослужение это было не обычным и очень уж напоминало как литургическую практику обновленцев начала ХХ века, так и современную практику католиков при совершении мессы: престол да еще и семисвечник были вынесены на середину храма (в алтаре остался другой, «настоящий» престол!), а амвон перед Царскими вратами был превращен в горнее место, на котором восседал Патриарх Кирилл задом к иконостасу, алтарю и «настоящему» престолу.

 

На амвоне никогда не сидят. Даже архиереи. У амвона есть глубокая символика, из-за которой даже патриархи за богослужением на амвоне только стоят. Амвон – это место воскресения Христова, с него читают Евангелие, с него архиерей совершает свое благовестие – проповедь. Сидеть на амвоне – это не только сидеть на Евангелии, это подпирать мягкое место своими собственными проповедями. Сидят на кафедре. Кафедра всегда находится в центре храма и на Горнем месте. Но из-за того, что престол вынесли в центр храма, теперь и амвон стал Горним местом. А это ломает всю традиционную символику литургии.

Подобное модернистское служение литургии не только искажает мистическое значение иконостаса как духовно-материальной границы между пространством алтаря (местом Божественного присутствия) и храма (местом собрания народа Божьего), но и является вопиющим литургическим бесчинством. Именно католики служат мессу без иконостаса. Алтаря по сути у них уже нет.

Если религиозное сознание православных верующих привыкло окружать особым благоговением то место, где совершается величайшее из таинств – святая Евхаристия, то реформаторы-обновленцы 1920-х гг. требовали открыть алтарь и даже перенести престол из алтаря на середину храма, чтобы действия священника были видны молящимся. Именно так и совершал богослужения, в частности, епископ Антонин (Грановский) в Заиконоспасском монастыре, выдвинув престол из алтаря на солею. На «соборе» Союза «Церковное возрождение» Антонин говорил:

«Народ также требует, чтобы он мог созерцать, видеть то, что делает священник в алтаре во время богослужения. Народу хочется не только слышать голос, но и видеть действия священника. Союз “Церковное возрождение” дает ему требуемое» (Труды первого Всероссийского съезда или Собора Союза «Церковное возрождение». М., 1925, с. 25).

Антонин (Грановский) рассказывал, как он предлагал в 1924 году верующим похлопотать у власти открытие одного храма, но с условием: принять русский язык и открыть алтарь. Верующие обратились за советом к Патриарху Тихону. Святейший Тихон ответил: пусть лучше церковь провалится, а на этих условиях не берите.

Антонин говорил по поводу высказывания Патриарха Тихона: «Посмотрите на сектантов всех толков. Никто не устраивает в своих молельнях скворечников. Все католичество, вся реформация держит алтари отгороженными, но открытыми. Вот эти два наших приобретения: русский язык и открытый алтарь представляют два наших разительных отличия от старого церковного уклада. Они так претят Тихону, то есть поповству, что он рад, чтобы такие церкви провалились».

В 1922 г. другой обновленческий деятель о. И. Егоров также самочинно реформировал традиционное богослужение аналогично епископу Антонину: перешел на русский язык и перенес престол из алтаря на середину храма.

Неообновленцы конца 1990-х гг. разделяли мнение своих духовных предшественников начала ХХ века. Так, например, священник А.Борисов в своей книге «Побелевшие нивы» писал:

«Когда-то, в 20-е годы, смелый реформатор епископ Антонин Грановский пытался ввести служение литургии с престолом, поставленным посередине храма, с чтением вслух всем народом евхаристических молитв. Тогда это вызвало насмешки церковных снобов. Но может быть, это не так уж и смешно? Быть может, пройдет какое-то время, и наши потомки будут недоумевать, как могло случиться, что... миллионы христиан на много веков были отгорожены иконостасом... Очевидно настало время подумать о том, не будет ли служение литургии, подобное возобновленному епископом Антонином, способствовать более полному и сознательному участию всех находящихся в храме в Евхаристии» (с. 175–176).

Интересно – как можно одновременно качать головой и говорить «ах, душка святитель Тихон, ах, бяки обновленцы» – и делать то же самое, что обновленцы и топтаться ногами по распоряжениям и заветам святителя Тихона? Это уже даже не лицемерие, это циничный плевок в него…

Таким образом, возмутительное служение Патриархом литургии на вынесенном на середину храма престоле повторяет практику обновленцев начала ХХ века и приближает литургию к католической практике служения мессы. Подобный литургический произвол является, по нашему мнению, бесчинным и непростительным поведением, даже если такую литургию возглавлял и сам Патриарх. Создается впечатление, что учителем у устроителей подобного богослужения является не святитель Тихон, а его заклятый оппонент – обновленческий епископ Антонин Грановский.

 

И самое ужасное – что это не просто «рядовое богослужение в рядовом храме». Это установка для епархий о том, что надо вот так служить теперь и впредь.

http://www.blagogon.ru/news/455/

В публикации использованы материалы статей Н.Каверина и блога «Православный японского обряда»

 

Обновленчество. Иеромонах Серафим (Роуз) и протопресвитер Александр Шмеман

2.09.2015
Иеромонах Дамаскин (Христенсен)


2 сентября – день кончины иеромонаха Серафима (Роуза)
 


Глава из книги «Не от мiра сего. Жизнь и труды о. Серафима (Роуза)»

 

Кто не изволяет со всей любовию и желанием в смиренномудрии соединиться с самым последним (по времени) из всех святых, 
имея к нему великое неверие, тот никогда не соединится и с прежними и не будет вчинен в ряд предшествующих святых, 
хотя бы ему казалось, что он имеет веру и всю любовь к Богу и ко всем святым. 
Он будет извержен из среды их, как не изволивший в смирении стать на их место, прежде век определенное ему Богом, 
и соединиться с тем последним (по времени) святым, как предопределено сие ему Богом.

Св. Симеон Новый Богослов.

 
   

Отцу Серафиму выпало жить в то время, когда среди ученых и философов модно было порассуждать о «возрождении святоотечества». Само по себе явление отрадное, ибо многие редкие и малоизвестные книги святых Отцов получили известность в современном мiре. Но таилась в этом и опасность. Отец Серафим сам познакомился с православным учением непосредственно от святых и, как ни огорчительно, неизбежно разошелся во мнениях с учеными и богословами, не изведавшими такого приобщения. По его словам, они «вырабатывали совершенно новый подход к Православию», и само время требовало, чтобы о. Серафим высказал свою точку зрения.

Это новое поколение ученых вышло первоначально из так называемой «парижской школы»православной мысли, представителями ее были в основном русские интеллигенты. Еще в России многие из них (например, Петр Струве, переведший на русский «Капитал» Маркса) немало потрудились на благо революции. Видя все ее ужасы, эти люди покаялись в своем увлечении марксизмом, но поздно — зло свершилось, и господам этим пришлось покинуть Россию. В Париже они основали эмигрантское землячество, замышляя вернуться к культурному и духовному наследию России. С Православием вышло иначе: они, скорее, домыслили его, нежели вернулись к старым традициям. Они свысока взирали на «простое благочестие простолюдинов» и полагали своей обязанностью, как люди высокообразованные, «возвысить» и «облагородить» Православие. Самыми выдающимися представителями «парижской школы» были русские философы Николай Бердяев и о. Сергий Булгаков. Они защищали целую систему взглядов, осужденных позже Церковью как в Советском Союзе, так и в свободном мiре. Следующее поколение религиозных философов держалось более умеренных и осторожных взглядов, уже не принимая учений, противных Церкви, однако направленность их работы оставалась прежней. Некоторые из них переехали в Америку вместе с багажом своих воззрений. Виднейшим их представителем был о. Александр Шмеман.

Он приехал в Нью-Йорк из Парижа в 1951 году и вскорости стал неоспоримым авторитетом в Американской Митрополии. Многое, по его мнению, предстояло изменить. Как и его предшественники, он критиковал «старомодное благочестие», особенно дореволюционной России, полагая, что подобная «набожность» (даже само слово он употреблял с уничижительным оттенком) — результат «культурных наслоений». Современным ученым предстоит оценить их заново и удалить слой за слоем. Шмеман утверждал, что Православие попало в «западное пленение», что в его богословии в последнем столетии преобладало «западное влияние». Он высказывался за поиск «новых путей православного богословия», за «переосмысление истории» и тем самым за «восстановление Православия в его чистом виде». В этом он видел задачу нового богословского «движения», возникшего в 20–х годах, — заменить старое, «отжившее» понимание Православия. Как писал о. Серафим: «Для Шмемана всё Православие — череда необычайно важных “проблем”, разрешить которые способны лишь редкие ученые головы».

Шмеман полагал, что Православие только выиграет, если отринет «старомодное» мышление. Он и иже с ним хотели, чтобы Православие признали авторитеты современного богословия и экуменического движения, чтобы Православие участвовало в диалоге с западным христианством и смело, по-новому подходило к обсуждаемым «проблемам». Конечно, чтобы достичь этого, требовалось идти в ногу с современной богословской модой, жонглировать примелькавшимися словечками вроде «кризис», «освящение мiра» (термин, введенный Шарденом).

Одним из «прогрессивных» направлений христианской мысли считалось принижение так называемой «личной добродетели». Начало этому положил Томас Мертон, а Шмеман внес свою лепту, заявив, что благочестие Православия сделалось чересчур эгоцентричным и индивидуалистичным, т. е. нацеленным только на спасение одной собственной души. Однако Шмеман не заходил в своих выводах столь же далеко, как Томас Мертон или патриарх Афинагор, он не принимал всех подобных ответвлений современной философской мысли, а старался объединить их в некоем высокодуховном синтезе с Православием[1]. Очень скоро Шмеман снискал широкое признание как «деятельный и искусный глашатай Православия».

Отец Герман познакомился с книгами о. Александра Шмемана, еще учась в Джорданвилле. Он вспоминает: «Приехав в Джорданвилль, я прочитал три книги, послужившие моему обращению в Православие: житие преп. Серафима Саровского, житие старца Амвросия Оптинского и “Откровенные рассказы странника своему духовному отцу”. Я обнаружил, что самое интересное в Православии — его подвижники, они проясняли смысл сказанного Иисусом Христом о Царстве Божием. А потом кто-то посоветовал мне: «Хочешь знать сегодняшнее Православие — читай Шмемана». Я так и поступил, но скоро чтение это мне прискучило. Я не отступился, но, увы, результат оказался тот же. В чём же загвоздка? Наконец я понял: о. Александр говорит о Православии обще (хотя и велеречиво), а подвижники — исходя из реально пережитого опыта. И мне подумалось: эка важность — просто читать книги и рассуждать о них! Так и я могу. Только вот представление мое кажется “плоским”, а не “объемным”, как у святых, ибо они искали и обрели Царство Божие и Божию праведность. И свой опыт они пытаются донести до нас, и лишь наше дремучее невежество мешает постичь его».

Отец Серафим еще более непримиримо отнесся к современной богословской науке. Однажды, когда о. Герман читал ему какой-то богословский журнал, он вознегодовал: «Начитаешься такого и начнешь принимать всерьез, невольно умалишь те духовные книги, которые дали тебе жизнь!» Из любви к Истине о. Серафим, как известно, отказался от светской карьеры, покинул научный мiр, лишь забавляющийся разными теориями. Сейчас перед ним было то же самое, только забавлялись не с наукой, а с самым для него дорогим — православным христианством. Как и другие современные ученые, нынешние богословы тщились сначала «добить» предмет своего исследования, затем выхолостить его и расчленить для более «удобного» изучения. Зачастую их дискуссии сводились к жонглированию богословскими терминами вне конкретного приложения.

Конечно, какие-то работы удавались им больше, другие — меньше. Но, как отмечал о. Серафим, «идеи, заложенные в лекциях, статьях, на удивление слабы, лишены всякой духовной силы». В «Православном Слове» он писал: «Православие сегодня — и священство, и богословы, и верующие — обмiрщилось. Молодежь живет в удобных уютных домах и ищет такую религию, которая бы соответствовала их самодостаточной жизни — иной они не знают; профессора и лекторы пребывают в «научном» мiре, где, увы, ничто не принимается всерьез, ничто не является вопросом жизни и смерти, и сама атмосфера пропитана духом самодостаточности и обмiрщенности. При подобном существовании в искусственных, тепличных условиях невозможно затронуть сокровенные уголки души, сколь бы воодушевляющими ни были провозглашены истины Православия или откровения святых: и говорящий, и слушающий обращены к мiрскому, и глубокого отклика — столь естественного для православного христианина — в их душах не найти.

В среде русских эмигрантов “богословов” новой школы (тех, кто поспевает за всеми философскими модами, щеголяет цитатами из наисовременнейших авторитетов католичества или протестантства, готов примириться с обыденностью современной жизни и, особенно, жизни научного мiра) метко назвали “богословами с сигаретой”. Слово их мертво, ибо сами они — от мiра сего и взывают к мiру в обстановке обмiрщенности. И порождают лишь пустые, выспренные речи, а отнюдь не идею православного подвига».

Говоря о 80-летнем о. Николае Депутатове из Австралии, «живом связующем звене» со святоотеческими традициями, о. Серафим отмечал, что таких подлинных богословов «не сыскать ни в православных академиях, ни на престижных “богословских конференциях”. Их можно найти в “глубинке”, да и не станут они величать себя “богословами”. Равно и не считают дело свое — передачу святоотеческих традиций — чем-то особенным, большим, нежели просто “верностью святым Отцам”. Но именно эта верность, это смирение и отличает носителей истинной традиции Православия, именно этих черт и не хватает самым известным и именитым сегодняшним “православным богословам”».

   * * * 
 

Еще в 1957 году о. Серафим прочитал у Рене Генона о тех современных ученых, кто интересуется традиционными религиями только «чтобы найти нечто сообразное их собственным взглядам» и на этом основании доказывать: они, мол, держатся истинных и глубоких корней, «а все прочие ответвления — более поздние, искажающие первоначальное учение». Отец Серафим понимал: это типичный подход теперешних православных богословов. Они не пытаются восстановить Православие в ныне утраченной людьми чистоте, а «обновляют» его, подгоняя под мерки сегодняшних весьма субъективных доктрин. На словах не принимая новейшего преобразования Церкви, они на деле смыкаются с протестантами, о которых Генон писал: «Предавая Божественное Откровение человеческому толкованию, протестантство по сути отрицает его. Оно породило пагубное “критиканство”, ставшее в руках так называемых “историков религии” грозным оружием против самой религии».

В своей книге «Введение в Литургическое богословие» о. Александр Шмеман подверг критике самую суть православного богослужения, исходя из взглядов протестантства, нежели Православия. Он опирался на западные неправославные источники, однако утверждал, что избежал «западного плена» в литургике. Он отвергал традиционное православное о «богоначертанной и провиденциальной» истории богослужения и рассматривал его как результат простого исторического развития. Как и богословы-протестанты, он с сомнением отзывался о переменах в начале Константиновой эпохи, дескать, они означали не новую форму выражения прежнего исконного благочестия, а«перерождение восприятия богослужения и отклонение от первохристианских литургического духа и форм». Истинное, «эсхатологическое» богослужение, как он полагал, во многом подменено «мистериальным благочестием», толкованием символов и «индивидуальным освящением», в чём зачастую «повинно» монашество. Соответственно, и богословский смысл служб суточного круга он находил «затемненным вторичными пластами устава» и возродить его — полагал задачей современных богословов. «Вторичными пластами» Шмеман считает как раз то, от чего уже отказалось протестантство: таинство Евхаристии как личностное освящение; разделение на клир и простых верующих; выделение церковных праздников; прославление святых, почитание мощей и т. д. Отец Александр всё это обозвал «культом мистерий» и «культом святых». Он усомнился в «окончательной литургической состоятельности Православия», резко осудил современное «литургическое благочестие», заявил, что Церковь находится «в литургическом кризисе».

Неудивительно, что книгу Шмемана высоко оценили неправославные богословы. Однако других, как, например, о. Михаила Помазанского, одного из наставников о. Германа в Джорданвилле, взгляды Шмемана встревожили. Отец Михаил, получивший богословское образование еще в дореволюционной России, счел себя обязанным отозваться на книгу Шмемана. Написанную им статью о. Серафим перевел на английский и опубликовал в «Православном Слове». По мнению отцов Серафима и Германа, написана она была превосходно: беспристрастно и четко изложены основы Православия в противу искаженной картине, представленной Шмеманом.

О самом авторе «Введения в Литургическое богословие» о. Михаил писал: «Он отдает дань методу, целиком господствующему в современной науке: он, оставляя в стороне идею благодатного осенения, мысль о святости созидателей богослужебного строя, ограничивается целым рядом причин и следствий. Так позитивизм вторгается ныне в христианскую науку, в область истории Церкви во всех ее разветвлениях. Но если позитивный метод признан как научно-рабочий принцип в науках естественных, то его никак нельзя приложить к живой религии, а значит и ко всем областям христианства и Церкви, поскольку мы остаемся верующими».

Трудно сказать, был ли в душе о. Александр таким ярым протестантом, каким казался, или он лишь пытался привлечь внимание неправославных богословов, употребляя модный «научный» стиль с претензией на «объективность». При канонизации преп. Германа он сам испытывал в высшей степени, что такое «культ святых», заявив, что ощутил «всю суть веры». Отец Серафим так прокомментировал его слова: «Сердцем он всё еще православный, однако ум его нацелен на “реформу” Американской Митрополии и Православия в целом, и грядущим поколениям просто не удастся испытать чувств, которые изведал Шмеман. Справедливости ради следует сказать, что, возможно, сам он и не видит себя в роли “реформатора”, а лишь грядущие поколения, души менее искушенные и еще более далекие от подлинно православной жизни, вынесут богоборческий вердикт, основываясь на протестантских воззрениях о. Александра Шмемана». Как писал Рене Генон, «восстание против традиционного мировоззрения на полпути не остановить».

Необходимо отметить, что все «реформы» Шмемана суть искренние попытки поднять дух современной приходской жизни. В одной из статей он указывал, что «финансовая несостоятельность Митрополии обнажает и отражает несостоятельность духовную, равнодушие и упадничество». Он совершенно точно определил недуг, как заметил о. Серафим, но прописал не то лекарство. Правящий иерарх Митрополии, Владыка Ириней, пытался как-то спасти положение и сохранить хотя бы частично литургическое богослужение Русской Церкви. Однако Шмеман считал, что даже эта малая часть кажется прихожанам бессмыслицей. Отец Серафим писал: «Он (Шмеман) готов переписать типикон (устав богослужений) в свете современных исторических познаний. Короче говоря, богослужения должны соответствовать уровню духовно несостоятельных людей! Шмеман бросается “из огня да в полымя”, ратует за новый типикон низшего порядка, но ведь и его последующие поколения прихожан Митрополии сочтут “бессмысленным” и чересчур “строгим”!»

Отец Серафим также отмечал, что «новые поколения православных приспосабливают веру к своему низкому духовному уровню — таково, за редким исключением, “веяние” современности».

Подтверждением служит подготовительная встреча к 8-му Вселенскому Собору, созванная в 1971 г. радетелями реформ. Он должен был сыграть роль 2-го Ватиканского Собора, только для православных. Один из докладов назывался «Пересмотр церковных предписаний, касающихся поста, в соответствии с требованиями нашего времени». В нем предлагалось — коль скоро большинство православных не соблюдает всех установленных Церковью постов — облегчить сами посты, «дабы избежать конфликтов верующих с собственной совестью из-за нарушения церковных правил».

«Такой подход совершенно чужд Православию, — писал о. Серафим. — Он являет собой очевидное и неприкрытое подражание реформистскому духу католической Церкви. Там дело кончилось почто полной отменой постов. Православное правило пощения служит не для того, что предотвратить “конфликты с совестью”, а для того, чтобы призвать верующих на стезю смиренной, но вдохновенной христианской жизни. И если им не по силам следовать по этому пути, они по крайней мере сознают, сколь далека их жизнь от образца, от извечной незыблемой нормы. Порочный современный принцип самодостаточности, провозглашенный римскими папами, либо “попускает” верующим отход от этой нормы (что уже проникло и в некоторые православные Церкви), либо изменяет саму норму, чтобы облегчить задачу верующего — и тот опять доволен собой: ведь он “соблюдает все правила”! В этом суть различия мытаря и фарисея: православный всегда чувствует себя грешником, ибо не соответствует высоким требованиям Церкви (как по форме, так и по существу); “современный” человек ищет покоя в самооправдании, а не угрызений совести из-за своего нерадения».

Отец Серафим понимал, что исцеление от этого недуга не в «хирургическом» расчленении Православия, а в воссоздании единого учения, цели, к которой стремились бы люди. Он писал: «Мы — христиане последних времен — далеки от нормальной благочестивой православной жизни».

Сколько ж нужно сил и усердия, дабы к этой жизни вернуться! Но сколь вдохновляет путь к ней! «Просвещенные умы» критикуют православное благочестие, тем самым уводя людей от главного. Отец Серафим указывал, что сейчас нужен «священник “старого уклада”, сердце у которого пламенеет Православием и кто так радеет о спасении своей паствы, что не попустит им грехи и мiрские привычки, но понудит к высокой духовности».

   * * *

С болью в сердце смотрели о. Герман и о. Серафим на попытки Шмемана создать «американскую» Церковь. Поскольку у Америки нет глубоких, прочных православных корней, пресекать связь с живой традицией — губительно. По словам о. Серафима, Шмеман торил дорогу новому, лишенному корней Православию, и грядущие поколения американцев «даже не узнали бы, чего лишились». Он хотел построить чисто американское, совершенно независимое Православие, основанное на современном научном богословии, а не на живой передаче духовной мудрости ее святыми носителями. Отец Серафим на своем опыте убедился, сколь животворяща такая передача: не будь ее, он бы не приобщился самого сокровенного в православной жизни, ради чего отринул всё мiрское. Исчезни эта связь — и ее не восстановить.

Шмеман не придавал значения живым носителям православных традиций, «связующим звеньям со святоотечеством». Св. Симеон Новый Богослов учил, что только благодаря им можно соприкоснуться со святыми древности. Шмеман полагал, что идея «Святой Руси» — не более, чем тоска по романтическому прошлому. А ее святые сыны, занесенные Божественным промыслом на берега Америки, — не более чем кучка эмигрантов, чье влияние весьма ограниченно и чье устаревшее мировоззрение, основанное на «благочестии последних времен», не подходит «к современной миссии православного богословия». И как опровержение тому всего в 20-ти милях от Шмемана жил о. Адриан, живой преемник оптинских старцев, сам стяжавший дар ясновидения и духовного наставничества. Он без предубеждения относился к мыслителям вроде Шмемана, однако тот, зная об о. Адриане, предпочитал черпать мудрость из новомодных источников.

На примерах богословов нового поколения о. Серафим впервые увидел, сколь опасны взгляды тех, кто «мудрее мудрецов», как мешают они передавать живую традицию. Он писал: «В наше смутное время, когда от имени Православия выступает целый сонм самых противоречивых глашатаев, важно понять, кому из них можно доверять, кто представляет истинное Православие. Мало ратовать за Православие святых Отцов, нужно самому проникнуться исконными традициями, не просто заново открыть их на лекциях в современных академиях и семинариях, а получить их непосредственно от живого носителя святоотеческой мудрости. Тот, кто умно толкует ее, не обязательно проникается ею, умудрен лишь тот, кто не полагается на собственное суждение, а постоянно спрашивает своих духовных наставников, как правильно подходить к святоотеческому учению».

После смерти архиеп. Иоанна таким наставником для о. Серафима стал архиеп. Аверкий — именно к нему отсылал братию за советом Владыка Иоанн. Отец Серафим отмечал, что «архиеп. Аверкий твердо держится святоотеческих традиций — таких среди нынешних православных отцов осталось совсем мало. Будучи учеником великого богослова XX века, архиеп. Феофана Полтавского, он сам не только несет, но и передает истинное святоотеческое учение — не прерывается непосредственная связь с прошлым, которому грозит забвение нынешним поколением молодых “богословов”, затмивших мудрость святых отцов своим горделивым умствованием. В последние годы голос архиеп. Аверкия как никогда громок и суров, ибо он пытается донести истинное учение до православных христиан, которые почти утеряли “вкус Православия”».

Писал о «новых богословах» и сам архиеп. Аверкий: «Увы! Как мало в наше время, даже среди образованной публики, а порой и среди современных “богословов” и священнослужителей, таких, кто понимал бы, что такое Православие и в чём его суть. Об этом они судят поверхностно, формально, наивно, не замечают ни глубины его, ни всей полноты его духовного содержания».

Истинного исследователя святых Отцов, архиеп. Аверкия, отличало от «толкователя» святоотеческого учения наших дней еще то, как он относился к православным взглядам на пророчества о конце времен. Продолжая линию истинных пророков, он смело говорил многое, что коробило привязанных к мiрскому людей. Современное богословие, само донельзя обмiрщенное, на такое было уже неспособно. Отец Александр Шмеман, к примеру, писал: «Если христианская вера действительно эсхатологична, это не значит, что она апокалиптическая. Апокалиптичность мышления — поистине ересь». Не только архиеп. Аверкий, но и все святой жизни люди четко и определенно говорили о грядущих испытаниях и кознях лукавого. Современные богословы, которым чужд традиционный взгляд, обзывают пророков «неврастениками» и «пораженцами».

Отцу Серафиму было ясно, что современное «научное» богословие никак не совместить с понятием о монашестве. Все попытки ранее кончались неудачей и по вполне очевидным причинам: современное богословие размыто и абстрактно, монашество — конкретно и жизненно; первое — рассуждение о сложных богословских «проблемах», второе — простота сердца; первое — порождение мiрского мышления, второе идет вразрез с мiрскими мерками. Конечно, из всех ученых богословов наших дней, Шмеман обладал наиболее «живым» представлением о Православии в Америке, но это лишь немного поднимало верующего над обмiрщенным современным христианством. Такой взгляд не способен вдохновить верующего взойти на ступень лествицы Божественного восхождения — ступень самоотречения.

На словах Шмеман высоко ставил монашество, на деле относился к нему с недоверием из-за «изьянов», т. е. пагубного влияния благочестия и церковных традиций, чего Шмеман не принимал. Монашеское подвижничество, по его убеждению, шло вразрез с «православием мирян», замышляемым им. Он не понимал, что именно монашество со своими традициями и подвигнет мирян на жизнь истинно христианскую. Отец Серафим писал: «Церковные богослужения построены по образцу монастырских служб, потому что именно монашество наиболее ярко выражает идеал, к которому устремляется вся Церковь верующих. Во всякое время именно состояние монашества лучше всего определяет духовное здоровье как Церкви в целом, так и любой конкретной Церкви. И соответственно этому: чем сильнее тянутся приходы к идеалу монастырских служб, тем выше духовность проводимых там служб».

 * * * 

Отец Серафим отчетливо видел окончательное расхождение современного богословия со святоотеческим Православием. Судил он по плодам: традиционное Православие даже при его «культурных наслоениях» и «замутненности» и поныне дает мiру святых; «обновленное» Православие при всех его претензиях на «чистоту» и более обширные знания дает мiру, в лучшем случае, лишь умных людей. Отец Серафим отмечал, что оно утеряло ощущение духа благочестия, т. е. ту атмосферу, в которой взращиваются святые.

Ученые богословы старались воодушевить новое поколение православных американцев «новыми задачами православной науки», о. Серафим — подвижничеством: «Главное — жить духовной жизнью, а не рассуждать о ней». Именно подвиг позволил величайшим проповедникам, этим «живым звеньям святоотечества», самим приобщиться святости и именно подвиг породит новых святых на американской земле. По словам архиеп. Аверкия, «Православие — вера подвижническая, она призывает к аскетическому труду для того, чтобы с корнем вырвать греховные страсти и насадить христианские добродетели. Преп. Иоанн Лествичник и другие святые Отцы учили: прежде, чем делать первый шаг в богословии, человек должен победить свои страсти».

Почти в каждом номере «Православного Слова» о. Серафим и о. Герман помещали житие того или иного подвижника, истинного боговедца.Отцы знали, что в первую очередь людей к подвижничеству приведет любовь к самим подвижникам. Однако в новомодных богословских журналах не найти и следа этой любви. Отец Серафим замечал, что без любви к святым православный, что слепец, не знает, куда идти, ибо святые суть пример для подражания.

В 1973 году отцы принялись публиковать жития пустынников Северной России, а до того положили немало трудов, чтобы собрать эти жития по крохам из редких труднодоступных источников. Цель их — по их же словам — показать примеры «не мертвой истории, а живой традиции». Не успели они опубликовать всю серию, как один из ведущих богословов попенял им в печати на то, что они, дескать, «влекут в несуществующие пустыни», а сами жития, по его разумению, взывают к романтическому прошлому, ничего общего не имеющему с современными условиями жизни. Наконец, когда все жития были собраны и опубликованы отдельной книгой под названием «Северная Фиваида», о. Серафим счел возможным ответить на критику:

«И впрямь, почему мы должны воодушевлять современную православную молодежь примером Северной Фиваиды, более привлекательной и доступной нынешнему ревнителю веры, нежели выжженная египетская пустыня? Прежде всего, описываемая нами монашеская жизнь не бесследно канула в лету, и по сей день возможно найти православный монастырь, исповедующий традиции святых Отцов, и сегодня можно вести подобную жизнь православного монаха, исполненную самоукорения, — сколь же далека жизнь современных подвижников от жития древних Отцов. Однако и в нашем бесплодном XX веке истинно и с умом ищущий обретет свою “пустынь”. Впрочем, книга наша предназначена не только этим счастливцам. Всякий православный христианин обязан знать жития пустынников, равно и мучеников, дабы вдохновиться примером христианской борьбы в собственной жизни. Всякий должен знать о Валааме, Соловках, Свири, Сии, Обноре, Белом Озере, Сорской пустыни, о людях, которые жили там и еще до восхищения на Небо уподобились Ангелам. Они вели истинно православную духовную жизнь, к коей призван каждый православный — в меру его сил и обстоятельств жизни. Всякий христианин почерпнет вдохновение в житиях этих людей, в их борьбе, в их неотмiрности. И ничего “романтического” в этом нет. Кого и можно назвать “романтиками”, так это нынешних “обновленцев”, “парижских реформаторов”. Они отвергли подлинные православные традиции и тщатся провозгласить святым всё мiрское, предать духовные традиции в угоду “жизни мiра”[2], заменить истинно православное мiропонимание обмiрщенной подделкой, основанной на современной западной философии. Духовная жизнь в подлинно монашеских традициях — норма нашей христианской жизни, и недурно бы знать о ней до пришествия ужасного последнего дня, когда нас призовут к ответу за нерадивую жизнь. И судимы будем не за то, что не знаем модных богословских словечек, а, несомненно, за то, что избегали духовной брани на пути к спасению. Коли нам не под силу жить по меркам святых, надобно хотя бы умножить наши, пока, увы, слабые попытки бороться, дабы приблизиться к Богу, наши горькие слезы покаяния, наш непрестанный упрек себе за то, что столь далеки мы от примеров совершенства, кои Господь показал нам в своих чудесных святых».

  * * *

В более поздних работах (предназначенных не столько богословам, сколько простым православным) о. Александр Шмеман сумел дать практические наставления, не вникая в критику «изъянов» традиционного Православия[3]. Но и для него, и еще более для его последователей святоотеческой преемственности не существовало. В лекциях неоднократно ссылаясь на преп. Серафима Саровского, о. Александр Шмеман лишь частично мог оценить великого старца, не в силах проникнуться его подвижническим и провидческим духом (что, к примеру, подтверждается «Великой Дивеевской тайной»), так как сам прервал духовную связь со святыми наших дней, даже с теми, которые следовали духовным заветам самого преп. Серафим Саровского[4] и жили невдалеке.

Им выпала тяжкая задача — сохранить живую связь времен в православной Америке, оттого столь непримиримо высказывались они против «обновленчества». «Шмеманизм» представлял реальную угрозу, но мудрые отцы умели не смешивать явление и личность. Нельзя принять или смириться с извращением Православия, но можно простить человека. Отец Серафим не питал к Шмеману личной вражды, напротив, даже уважал его за твердое стремление донести православную веру до соотечественников-американцев. Опасаясь, что о. Александр может истолковать критику как личное оскорбление, о. Герман вскоре после смерти о. Серафима навестил его, склонился перед ним в земном поклоне и испросил прощение своему покойному брату. Отец Александр Шмеман, чей смертный час тоже был не за горами, с готовностью простил о. Серафима[5].

Так, Божией милостью души о. Серафима и о. Александра примирились для будущей жизни. Нет доказательств, что Шмеман хотя бы частично принял взгляды о. Серафима, однако, несомненно, он отдавал ему должное: как-никак о. Серафим — плод американского Православия, которому Шмеман посвятил бóльшую часть жизни. Отец Серафим — не эмигрант, родившийся еще в XIX веке в России, кто призывал американцев к православному благочестию старого уклада, а чистокровный американец, взращенный в мiру среди множества религиозных течений, понятия не имевший о Православии. Сызмальства его воспитывали в духе «американской мечты», которую он отверг. Незадолго до смерти о. Александр Шмеман ознакомился с жизнью о. Серафима, жизнью американского православного монаха, и сказал: «Вот человек, за которым будущее».

 
 
——————————————————————————

[1] К примеру, в книге «Церковь, Мир, Миссия» он закладывает основание для «взаимообмена» идеями между обмiрщенным христианством папы Павла VI и православным «литургическим движением».

[2] Так называлась одна из книг о. Александра Шмемана.

[3] Лучшей в этом отношении является его книга «Великий пост», если исключить Приложение, в котором автор выступает против обязательности исповеди перед причастием.

[4] Отец Адриан, архиеп. Аверкий, архим. Герасим и множество других Божиих угодников были наряду с Серафимом Саровским духовными преемниками преп. Паисия Величковского.

[5] Примирился о. Герман и со сподвижником Шмемана, о. Иоанном Мейендорфом, за год до смерти последнего. Промысл Божий свел обоих на всенощной в канун Преображения в 1991 году. Служба проводилась в Донском монастыре в Москве впервые за 70 лет с той поры, когда монастырь был закрыт. Отцы Герман и Иоанн вместе подошли к елепомазанию, поцеловали друг другу руки, и о. Герман попросил прощения.

http://www.blagogon.ru/digest/280/

 

 

 

О причащении без Исповеди

28.10.2015
Священник Олег Орлов

 

В одном из храмов нашей Русской Православной Церкви прихожане услышали следующее объявление: «Отныне с Исповедью, – сказал отец настоятель, – у нас будет такой порядок: в понедельник исповедуемся, и потом всю неделю можно причащаться». Многие смутились и выразили свое несогласие с этим нововведением. Но кто же в данном случае прав – батюшка, поставленный Церковью блюсти чад Божиих, или народ, воспротивившийся предложенной им практике?

Согласно традиции Русской Церкви, перед каждым причащением Святых Христовых Таин православный христианин обязан очистить свою душу от грехов в Таинстве Исповеди. Ныне же некоторые модернистски настроенные священнослужители решили изменить веками установившийся порядок. Что потеряют или обретут православные верующие, если примут навязываемые реформы?

Чтобы разобраться в этом вопросе, обратимся к наставлениям людей, живших богоугодно, – к наследию наших подвижников благочестия. В «Записках» приснопамятной Леушинской игумении Таисии (†1915) приводится ее видение, признанное духовным отцом матушки святым праведным Иоанном Кронштадтским истинным, имеющим божественное происхождение. Этот эпизод позволяет трезво взглянуть на проблему Причащения без Исповеди.

В предисловии игумения Таисия описывает ситуацию, вызванную непониманием ее духовных запросов окормлявшим матушку на тот момент белым (женатым) священником. По указанной причине, исповедуясь, она не раскрывала перед ним подробно свои душевные язвы и немощи, и Таинство превратилось в формальность. И вот однажды Господь вразумил подвижницу в сонном видении. Матушка вспоминала: 

«После вечерни, которую я слушала в церкви, будто бы я осталась в ней поправлять лампады, чего на самом деле никогда не делала, потому что не несла послушание свечницы. В церкви – сумеречный полумрак, глубокая тишина, никого нет. Я одна хожу с лампадами то к одной, то к другой иконе. Вдруг я увидела у себя на руках Младенца весьма малого, но такой неописуемой красоты, светлого, прозрачного – и сказать не могу, как Он хорош! Но, к великому моему изумлению, Он кажется мне мертвым. Я ужасаюсь этой мысли и думаю: „Откуда Он взялся у меня на руках?“ На это слышу ответ, не знаю чей: „Из недр сердца твоего“.

Чтобы лучше налюбоваться Им, ибо я понимала и чувствовала, что Он – не простой младенец, а Богомладенец, я поднесла Его к иконе Богоматери, помещавшейся точно так, как в Иверском монастыре Иверская икона – на колонне позади правого клироса, пред каковой горели особенно ярко лампады. Чем более я любуюсь Им, тем сильнее убеждаюсь, что это Богомладенец Иисус. Я начинаю ходить с Ним по церкви, радуюсь, что никого нет – я заперта в церкви и, следовательно, никто не отымет Его от меня. Умиляюсь, обливаю Его слезами, прижимаю к сердцу, с величайшим благоговением лобызаю Его руки и ножки; и вдруг, обратив внимание на то, что он лежит на моих грязных от лампадной копоти и масла руках ничем не покрытый, обнаженный, совсем без одежды, я подумала: „Как же это я держу Богомладенца такими грязными руками? Да и рукава моего подрясника грязны и засалены. И все белье на мне грязно...“ Я хочу переодеться и ищу, куда бы мне на время положить Богомладенца. Иду опять к иконе Богоматери, против которой на противоположной стороне стоит скамья, на которой я и положила Его. Поспешно стала я раздеваться, но, увы, – ничего чистого не оказалось со мной, так что пришлось надевать на себя все прежнее – только что снятое с себя. Я еще более огорчилась, сознавая, что еще более загрязнила руки о нечистую свою одежду. Вдруг мне вспомнилось, что у меня в кармане есть чистые носовые платки новые. Я тотчас достала их и одними накрыла рукава подрясника, начиная от плеч, другими обернула руки, чтобы снова принять Младенца. Обернувшись к колонне лицом, я встала на колена, чтобы взять Младенца, но, пораженная Его красотой, я все еще любовалась Им. И вдруг увидела на колонне белого цвета надпись красными кровяными буквами „Агнец, за мир закланный“. Это еще больше убедило меня и в том, что Он действительно не простой младенец, а Богомладенец Иисус, и в том, что Он мертв, а не спит. Еще с большим благоговением поклонившись Ему, я лобызала Его святые стопы и, простирая руки, чтобы взять Его, воскликнула: „Коима рукама прикоснуся нетленному Твоему Телу, Агнче Божий?“ И что же? Мертвый Богомладенец милостиво, ласково взглянул на меня и произнес: „Теперь ты чувствуешь, каково принимать неочищенною совестию Агнца, за мир закланного?“ Так премудро и милостиво вразумил меня Господь к должному приготовлению к принятию Святых Таин», – заключила свой рассказ игумения Таисия.

А теперь в свете вышеописанного взглянем на рассматриваемую нами проблему. Матушка Таисия сознавала свою греховность и исповедовалась (хоть и кратко, поверхностно) перед каждым принятием Святых Христовых Таин. Но Господь укорил ее в небрежении об очищении своей совести. А что же изречет Богомладенец тем, которые дерзают причащаться вообще без какой-либо подготовки? И будет ли им Причащение «во оставление грехов и в жизнь вечную»? Не исполнится ли на таких горе-причастниках слово апостола: Оттого многие из вас немощны и больны и немало умирает. Ибо если бы мы судили сами себя, то не были бы судимы (1 Кор. 11, 30)?

Нам возразят: такова практика Элладской Церкви и общин «кочетковцев» (последователей известного модерниста священника Георгия Кочеткова. – Прим. ред.)! Но если принятие с неочищенной совестью закланного за мир Агнца для греков и обновленцев в РПЦ – норма, то разве означает это, что сия пагубная измышленная «традиция» заслуживает подражания?

«Мы имеем благословение священноначалия», – скажут наши оппоненты. Но разве тем дано благословение Божие на нововведения, противоречащие прежнему уставу и святоотеческому наследию? И до тех пор, пока они не представят убедительных тому доказательств (что невозможно в принципе!), недопустимо извинять и принимать их модернистскую практику. Мы же можем привести еще множество примеров, когда Святые Отцы и подвижники благочестия запрещали приступать ко Причастию без очищения совести в Таинстве Покаяния.

В жизнеописании великого молитвенника и чудотворца протоиерея Валентина Амфитеатрова есть весьма поучительный эпизод. Великое множество людей стремилось к батюшке на Исповедь, к нему было трудно попасть. И вот одна прихожанка подумала: «А что, если подойти к Причастию без Исповеди, батюшка и так причастит, ведь не один же он исповедует, а также и отец Платон, почему он может узнать, исповедалась я или нет?» Подумав так, она встала в очередь ко Святой Чаше. Но вдруг женщина услышала строгие слова праведника, обращенные к другой прихожанке, стоявшей немного впереди нее: «Ты у кого исповедовалась?!» Та молчала. Священник грозно повторил вопрос. Тогда женщина упала ему в ноги и призналась, что хотела дерзнуть причаститься без Исповеди. «Пошла вон из храма!» – строго произнес пастырь, и несчастная пулей вылетела прочь. А женщина, стоявшая за ней, будучи вразумлена этой историей, уже не осмелилась искушать прозорливца и Господа Бога.

Может показаться, что отец Валентин поступил жестоко. Но то, что прихожанка не исповедалась, открыл ему Сам Господь. И тогда – кто мы такие, чтобы оценивать действия угодников Божиих? Добавим, что протоиерей Валентин был современником святого праведного Иоанна Кронштадтского; и когда к батюшке Иоанну приезжали люди из Москвы, он говорил им: «Что вы бегаете ко мне, у вас есть свой великий пастырь – отец Валентин, который лучше меня. К нему обращайтесь!» Но главное – отец Валентин, изгнав ту женщину, этим самым спас ее от наказания Божия и вечной погибели за недостойное причащение. Вместе с тем он вразумил и всех присутствовавших, предупредив их от соблазна совершить по неразумию тяжкий грех.

А настоятель храма, с упоминания о котором мы начали свой рассказ, проявляя ложное человеколюбие, становится виновником духовной погибели своих прихожан и нарушителем святоотеческих заветов. Вот почему не прав этот священник, а народ, воспротивившийся ему, – безусловно выразил волю Божию и проявил верность Христовой Церкви. Недаром же говорят: «Глас народа – глас Божий».

 

http://www.blagogon.ru/digest/633/

Литургия Преждеосвященных даров: история, генезис, время совершения и евхаристический пост

В связи с некоторыми неверными и неприемлемыми для православной традиции указаниями о сроке поста перед причащением в подписанном высшим священноначалием РПЦ документе

«Об участии верных в Евхаристии»


 

1. Введение

Покаянный характер Литургии Преждеосвященных Даров

Божественная литургия «Преждеосвященных даров» по словам выдающего православного литургиста профессора И. Фундулиса, является «сердцем Великой Четыредесятницы».1 Она обладает несомненной простотой и одновременной красотой и литургическим богатством. Неслучайно прп. Феодор Студит говорит о ее «прикровенном и умилительном» характере (συνεσκιασμένως καί πενθηρῶς).2 « В других службах священнодействие совершается открыто и торжественно, здесь же, наоборот, прикровенно и печально. Вследствие этого и все последование является более таинственным, - такой вывод делает прп. Феодор Студит.3 Неоднократные коленопреклонения, совершаемые во время нее, при перенесении с престола на жертвенник Святых Даров, коленопреклоненное пение четырех стихир «Да исправится молитва моя», во время великого входа с пением проникновенного гимна «Ныне силы небесные с нами невидимо служат…»4, а также совершение дважды с тремя метаниями-коленопреклонениями молитвы прп. Ефрема Сирина, свидетельствует о том, как Церковь Христова особо заботится о воспламенении в людях глубокого покаянного сердечного чувства. Вполне вероятно именно поэтому она является и сердцем Святой Четыредесятницы и именуетcя «Литургией Великой Четыредесятницы» (Λειτουργία τῆς Μ . Τεσσαρακοστῆς). Такой настрой этой Литургии противоположен настрою полных литургий свт. Иоанна Златоуста и свт. Василия Великого, ибо совершение, священнодействие полных Божественных литургий является и переживанием и соучастием в Божественной икономии: Боговоплощении, Страстях, Воскресении и Вознесении, так и Пасхальным торжеством.5 Иначе Божественная литургия именуется как «Пасхальное таинство» (τΠασχάλιον μυστίριον)6, поскольку во время нее совершается Жертва и переживается встреча с Воскресшим Христом.

Ничего подобного нет в литургии Преждеосвященных даров. Здесь мы не соучаствуем в Божественной икономии, ибо она «не является литургией в прямом и главном смысле понимания этого термина, то есть принесением жертвы, потому что не включает в себя Анафору, и, следовательно, не может идти речи о совершении таинства Божественной Евхаристии. Она является только вечерним синаксисом главной целью которого является Причащение».7 Но, тем не менее, Литургия Преждеосвященных даров не является каким-то искусственно встроенным в великопостное богослужение последованием, а его органичным продолжением и кульминацией. «Литургия Преждеосвященных даров при ее совершении во время настоящей вечерни не только встраивается в строй богослужения Четыредесятницы, - подчеркивает профессор И. Фундулис, - но она составляет плод и венец и стержень вокруг которого словно вращается великопостная служба, и она является целью, к которой нас направляет».8 Этой целью, мы еще раз подчеркнем, является глубокое покаянное чувство и причащением с этим чувством и страхом Божиим пречистых и животворящих Тайн Христовых.

 

2. Древность литургии Преждеосвященных Даров

В большинстве научно-богословских статей и трудов, посвященных истории появления этой литургии констатируется факт несомненной древности появления этой литургии. Некоторые видят ее происхождение с апостольских времен9, некоторые в практике Древней Церкви ежедневного личного (самопричащение) причащения христиан,10 а некоторые в практике причащения тайн Христовых монахов-пустынников11. Такое причащение совершалось, скорее всего, после 9 часа (то есть после 3-х по полудни или ближе в заходу солнца) и ему предшествовало суточное воздержание от пищи.12 Ибо если естественное воздержание от пищи в период великого поста длилось до 9-часа, то, несомненно, оно длилось и при совершении Литургии Преждеосвященных, поскольку во время ее совершения христианин, в отличие от других великопостных богослужений, «ставится перед фактом реальной встречи и кинонии-причащения с воскресшим Христом».13 Именно о полном воздержании от пищи, полноценном посте в течение всего прошедшего дня перед вечерней на которой совершается Литургия Преждеосвященных Даров как об исконной и непрерывной традиции свидетельствует и профессор И. Фундулис: «Верующий народ приходил «к вечерне» после полного пощения в течение всего истекающего дня, а Литургия Преждеосвященных всегда вставлялась, а вернее сказать соединялась с последованием Вечерни».14

Мы полностью согласны с мнением профессора И. Фундулиса о том, что нынешняя практика Православной Апостольской Церкви совершения литургии Преждеосвященных даров следует отнести к Трулльскому собору, который 51 правилом определяет: «Во вся дни поста святыя Четырядесятницы, кроме субботы и недели и святого дня Благовещения, святая литургия да бывает не иная, как Преждеосвященных».15 В последний период истории Византийской империи Литургия Преждеосвященных даров получило «окончательное своеобразие» (τέλοςδιόμορφος) о чем имеется неоспоримое свидетельство в рукописных кодексах.16

 

3. О традиционном времени совершения Литургии Преждеосвященных Даров и сроке евхаристического поста перед причащением тайн Христовых

Теперь мы коснемся главного – времени совершения Преждеосвященной литургии и подготовки к ней особым евхаристическим постом. Мы сравним исконную практику Православной Церкви с тем, что сегодня нам пока только предлагает, а фактически навязывает всей Русской Православной Церкви, подписанный некоторыми епископами и высшим священноначалием РПЦ документом «Об участии верных в Евхаристии»

В упомянутом нами документе, который предполагается стать главным руководством для духовенства и мирян всей полноты РПЦ дается следующая рекомендация: «Поскольку Литургия Преждеосвященных Даров согласно Уставу соединена с вечерней, совершение ее в вечернее время является уставной нормой (впрочем, на практике эта литургия обычно совершается утром). В соответствии с постановлением Священного Синода Русской Православной Церкви от 28 ноября 1968 года, «при совершении Божественной литургии Преждеосвященных Даров в вечерние часы воздержание для причащающихся от принятия пищи и пития должно быть не менее 6 часов, однако воздержание перед причащением с полуночи от начала данных суток весьма похвально и его могут держаться имеющие физическую крепость». (Требования подготовки ко святому Причащению., п. 1. Практика приуготовительного поста).

Рекомендация полного воздержания от пищи в течение 6 часов до причащения Тайн Христовых на литургии Преждеосвященных даров на самом деле грубейшим образом нарушает практику Православной Церкви о времени и характере так называемого евхаристического поста ( εὐχαριστιακή νηστεία), восходящую к эпохе Вселенских Соборов.

а) евхаристический пост в истории Церкви, основные правила

Священными канонами Православной Церкви не определяется срок подготовительного поста перед Божественной Евхаристией, то есть не определяется количество дней для воздержания и поста перед днем принятия Святых Тайн Христовых. Однако, что касается того, как священник должен совершать Божественную литургию, а соответственно и мирянин приступать в святой Чаше, священные каноны дают вполне ясные разъяснения и указания. 41 правило Карфагенского собора (419 г. н.э.), выносит следующее определение: «Святое таинство олтаря да совершается людьми не ядшими…», То же подтверждает и 47 правило 'этого же собора. При этом отцы Карфагенского собора, утверждая особым правилом необходимость совершать священнодействие Божественной Евхаристии даже в вечернее время натощак, ссылаются на соответствующее постановление Отцов I Вселенского собора: «мы слышали о никейском исследовании веры; о священнодействии случающемся после обеда, истинно есть, да не ядшими достойно совершается, и тогда утверждено сие». То есть обычай Древней Церкви всегда совершать Божественную Литургию священнослужителями натощак является обязательным, не зависимо от времени совершения Евхаристии (утром или вечером). И этот обычай, имеющий свое древнее происхождения нашел свое закрепление и в решении Трулльского собора ( VI Вселенского собора) в 29 правиле: «Правило отец Карфагенского собора повелевает, дабы священнодействие олтаря совершаемо было не иначе, разве людьми не ядшими (ε μὴ ὑπ νηστικννθρώπων, μὴ ἐπιτελεσθαι)».

При этом следует обратить внимание на то, что Отцы VI Вселенского собора отменяют своим определением дозволение отцов Карфагенской церкви разрешать пост в Великий четверг, то есть вкушать пищу до совершения вечерни и соединенной с ней Божественной литургии. И такая строгость Отцов Вселенскими соборами объяснялась тем, чтобы «последуя апостольским и отеческим преданиям, … не подобает в четверток последния седмицы, разрешати пощение, и тем всю Четыредесятницу бесчествовати».

б) евхаристический пост перед литургией Преждеосвященных даров

Относительно срока полного воздержания от пищи до причащения Тайн на Литургии Преждеосвященных даров мы говорили ранее, ссылаясь на авторитетное свидетельство профессора И. Фундулиса о том, что верующий народ «приходил «к вечерне» после полного пощения в течение всего истекающего дня (μετὰ πλήρη νηστείαν καθ᾿ ὁλόκληρον τὴν διαρρεύσασαν ἡμέραν), а Литургия Преждеосвященных всегда вставлялась, а вернее сказать соединялась с последованием Вечерни».17 Тот же профессор Фессалоникского университета, высказывая мнение о желательности восстановления служения Преждеосвященной литургии в вечернее время, что явилось бы восстановлением издревле принятого в Церкви порядка, чина богослужения, относительно необходимости сохранения полного поста пишет следующее: «Если люди желают, или им надо приступить в божественному Причащению во время вечерней Преждеосвященной литургии, им необходимо войти в область подвигов святого Поста. Евхаристический пост, который предшествует божественному Причащению, как известно, это полный отказ о пищи и пития с вечера или с полуночи вплоть до божественного Причащения абсолютное воздержание. Если же кто-то по причине здоровья не может этого сделать, то пусть к ним проявят человеколюбие духовники. Однако я уже говорил, что им прежде всего следовало бы причащаться на литургии в субботу или в воскресенье. Да пребудет Преждеосвященная ненарушимой, а также ее цель и ее условия».18

Именно такое усиленное пощение вполне соответствовало и уставу о посте внешне19, но и внутренне. Такое пощение, то есть полное воздержание (ἡ πληρὴ ἐγκράτεια) от всякой пищи и питья до совершения Преждеосвященной литургии соответствует и «апостольской и отеческой традиции» (ποστολικαί καί Πατερικαί παραδόσαι) совершать священнодействие натощак, а тем более в период Великого поста. Божественная Литургия Преждеосвященных Даров являлась естественным продолжением дней поста «дней плача и сокрушения» (Зонара). По мысли всех толкователей литургии Преждеосвященных Даров, она не является праздничным богослужением, поскольку не является приношением жертвы, а «предложением жертвы уже принесенной и совершенной, и священодействием исполненного», последованием сообразным духу великопостного «сокрушения и умилостивления Бога о грехах» (Вальсамон).20

Относительно же дней поста перед Евхаристией некоторые литургисты и богословы утверждают, что таких предписаний нет в церковных канонах. Эти предписания и рекомендации появляются в период поствизантийский, начиная с 15 столетия, и их можно увидеть не только в рукописях молитвовловов, но в Пидалионе прп. Никодима Святогорца, Канонарии о Посте (последний считается записью Канонария свт. Иоанна Постника) и др.21 Вероятно в это же время происходит так называемая богослужебная икономия: когда вечерня и Литургия Преждеосвященных даров переносятся, в приходской преимущественно практике, на более раннее время.22

В документе, в той части где даются рекомендации относительно подготовки ко Святому Причащению, тем не менее введена важная терминология – «пренебрежение к Таинству Тела и Крови».

«Пренебрежением к Таинству Тела и Крови Христовых является опоздание на Божественную литургию, особенно когда верующие прибывают в храм после чтения апостола и Евангелия» (Требования подготовки ко святому Причащению., п.3 молитвенное правило).

Однако под словом пренебрежение, синонимом которого могут являться и дерзость, бесстыдство и т.д. небходимо прежде всего понимать неверное отношение к величайшей святыне Церкви Христовой, Божественной Евхаристии, нарушение апостольской и древней практики благоговейного отношения к Евхаристии, которой, без всякого сомнения, служит срок полного воздержания от пищи, или так называемый литургический пост.


 

в) Некоторые предварительные выводы

История Литургии Преждеосвященных Даров однозначно свидетельствует о том, что:

А) эта литургия совершалась в дни великого поста, кроме субботы и воскресного дня, когда Церковь Христова запрещала совершать Божественную Евхаристию. (См. Требования подготовки ко святому Причащению., п.3), а также в день Воздвижения Креста Господня (14 сентября по Юлианскому календарю)

Б) она совершалась преимущественного после 9 часа дня23, то есть после 3 часов дня по нашему времяисчислению. Она соединялась с вечерней, с чтением так называемых «светильничных» ( εὔχες τοῦ Λυχνικοῦ ) ,

Г) как совершаемая в дни Великого поста, когда полное воздержание от пищи предполагается до 9 часа, то перед Причащением Тайн Христовых на этой литургии, согласно древней церковной традиции, всегда полагалось более строгое, а именно полное воздержание от всякой пищи и пития.

Поэтому вполне естественно возникает вопрос: на каком основании Священный Синод РПЦ вынес определение о полном воздержании от пищи в течении «не менее 6 часов»?

Заключение

Мы не находим ни в исторически ни в литургических памятниках никаких подтверждений для такого подхода. Более того, любое вкушение пищи даже за 6 часов до причащения во время Преждеосвященной литургии является грубейшим нарушением и правила поста как внешнего, так и внутреннего. Ибо такое вкушение пищи разрушает «дух сокрушения и покаяния» (τὸ πένθου καὶ μετανεῖας πνέυμα), а также, если не, прежде всего, противоречит «Апостольским и отеческим преданиям» (ποστολικαί καί Πατερικαί παραδόσαι), о которых говорится в 29 правиле Трулльского собора. Еще Апостольские правила вполне ясно указывают на то, что период Великого поста является временем «самого строгого воздержания, в самых усиленных подвигах покаяния и сокрушения, в самой напряженной борьбе со всеми врагами нашего спасения. В постановлениях Апостольских, - священник , - предписывается всем верным непременно поститься всю четыредесятницу, и на тех, которые не захотели бы поститься налагается наказание».24

При этом мы должны учитывать тот факт, что упоминаемое в Документе определение Священного Синода от 1968 годы было принято в период активного вовлечения РПЦ в экуменическое движение, которое в то время, несомненно, под влиянием разрушительных для Католической Церкви реформ II Ватиканского собора, шло на такого рода откровенные нововведения. При этом введение этих новшеств было лишено должной евангельской рассудительности, которая во главу угла ставила бы возрождение подлинного спасительного благочестия, выстраемого на страхе Божием (См. прп. Исаак Сирин 1-е слово). Диалог любви, в который была вовлечена Православная Церковью в то время, был направлен на безостановочное сближение в с Римо-Католической Церковьюi, то есть без границ и фундаментальных принципов.25 Предлагаемое священноначалием РПЦ нововведение отнюдь не является безобидным. Являясь одним из шагов в плане коварного сближения с Римо-Католической Церковью, оно, на самом деле подрывает дух, смысл и содержание поста, разлагает дух покаяния.

Аргументы, часто предлагаемые в оправдание данного нововведения, не выдерживают элементарной критики, поскольку в основе аргументации лежит не спасение личности, а приспособление к человеческим «немощам». На самом деле эти приспособления носят разрушительный характер и для человека и для Церкви. И в основе идеи разрушения положена, казалось бы привлекательная и правильная идея «необходимости частого причащения Тайн Христовых». Но возникает сразу же вопрос – зачем? Известная из практики Древней Церкви частое причащение было вызвано теми условиями в которых жила Церковь и в период гонений и в период первых Вселенских соборов – страх умереть без соединения со Христом. И этот страх, благоговение и трепет накладывались на весь строй жизни христиан, который оценивался крайней степенью трезвения и бодрствования. Мы этого не видим в жизни нашей Церкви в современных условиях. Трезвение и бордствование заменены формальным и потребительским отношением к Святым Тайнам Христовым. Мысль «лишь бы часто причащаться» стала навязчиво и опасно доминировать в умах современного и духовенства нового поколения, и у прихожан. При этом забывается о первостепенной важности подлинного покаяния и необходимости глубокой исповеди для достойного причащения Тайн Христовых. Тексты Божественной литургии и свт. Иоанна Златоуста и свт. Василия Великого нам напоминают о необходимости трезвения, то есть крайне внимательного и в подвиге препровождения нашей земной жизни: «якоже бытии причащающимся во трезвение души…»(ες νψιν ψυχς). Об этом нам говорят и все молитвы перед святым Причащением.

Предлагаемый же документ «О Евхаристии верных» пошел еще далее, на грубейшее разрушение исконной традиции полного поста, предполагающего не принятие ни пищи ни пития в течение всего дня до вечера совершения Литургии Преждеосвященных даров, о чем мы уже сказали выше.

Мы считаем, что перенесение вечерни и Литургии Преждеосвященных даров на утреннее время и ближе к полудню как раз и является той мерой допустимой икономии, которая не разрушает обязательный принцип «телесного воздержания, поста». Тем более, что предписываемое церковными правилами допустимость совершения полной Божественной Литургии не ранее 3 часа, т.е. 9 утра, предполагает полное воздержание от пищи никак не 6 часов, а от 10 до 12 часов. И если «Пасхальное таинство» требует такого длительного не вкушения пищи и пития, то, тем более, длительное воздержание становится и очевидным и оправданным в случае с Литургий Преждеосвященных Даров, последования, которое «совершается…прикровенно и печально. Вследствие этого и все последование является более таинственным».26

Мы выражаем надежду на то, что наше священноначалие прислушается к изложенным нами доводам о необходимости точного следования древнему, апостольскому и святоотеческому обычаю и преданию причащаться только натощак как мирянам, так и священнослужителям во время литургии Преждеосвященных даров и пересмотрит текст «Об участии верных в Евхаристии», внеся необходимые исправления в принятый документ. Кроме того такая обязанность возлагается на священноначалие священными канонами Православной Церкви, строго воспрещая менять то, что веками установлено и передано, и с великим благоговением и тщанием предшествующих иерархов сохранено.

Редакция интернет-содружества «Православный Апологет» 2015год 5-я Неделя Великого Поста.

1 В рукописях 11 столетия эта литургия именуется как «Η θεία Μυσταγογία τῶν Προγιασμέμων». См. C.A. Swainson. The greek Liturgies Ciefly from Original Authorities. P. 173 (Liturgy of the Presanctified. Eleventh century to present time). В известно Ватиканской рукописи Евхологиона Барберини (VIII в. )за № 286 приводится краткое содержание литургии Преждеосвященных даров под названием «Διακονικά τῶν προηγιασμέμων».

2 Ἐρμηνεία τῆς θείας λειτουργίας τῶν προηγιασμένων. P.G. t.99. p.1633прп. Феодор Студит в своем Изъяснении… не упоминает об этой песни, говоря просто о совершении Преждеосвященной.

3 Там же

4 Как считает профессор Иоанн Фундулис, эта Херувимская песнь была внесена в чин Литургии Преждеосвященной в 617 году патриархом Константинопольским Сергием. Это он делает, ссылаясь на общепризнанную точку зрения в исторической литургике, основанную на свидетельстве «Пасхальной хроники». PG. 92, 989- Упоминание о ней уже имеется в Евхологионе Барберини, гр. 336 под № 286 в «Διακονικά τῶν προηγιασμέμων», п. 10) Ὁ λαός Νῦν αἱ δυνάμεις,...

5 См. Об этом свидетельствует свт. Симеон Солунский. PG. 155, 351 A «Как свидетельствуют молитвы, Преждеосвященная Литургия имеет горнее и от преемников Апостолов происхождение, и она по сути древняя… », Του Εμμανουήλ Α. Λουκάκη, εκπαιδευτικού θεολόγου. Η Θεία Λειτουργία των Προηγιασμένων Δώρων της Μεγάλης Τεσσαρακοστής.// http://www.amen.gr/article17117

6 Ἰωάννης Μ. Φουωτούλης, καθηγητής τῆς Λειτουργικῆς Πανεπιστημίου Θασσαλονίκης. Εἰσαγωγικόν σημείωμα.//Ἱερατικόν Γ´, περιέχον ἅπασαν τὴν τοῦ Ἱερεως διάταξιν εἰς τὸν Ἑσπερινόν καί τὸν Ὄρθρον καί τὴν ΘΕΙΑΝ ΛΕΙΤΟΥΡΓΙΑΝ ΤΩΝ ΠΡΟΗΓΙΑΣΜΕΝΟΝ, Γ´ Ἔκδοσις βελτιωμένη. ΕΚΔΟΣΙΣ ΙΕΡΑΣ ΜΟΝΗΣ ΣΙΜΩΝΟΣ ΠΕΤΡΑΣ ΑΓΙΟΝ ΟΡΟΣ 1997, σελ. ζ´

7 Του Εμμανουήλ Α. Λουκάκη, εκπαιδευτικού θεολόγου. Η Θεία Λειτουργία των Προηγιασμένων Δώρων της Μεγάλης Τεσσαρακοστής.// http://www.amen.gr/article17117

 


 

8 Ιωάννου Μ. Φουντούλη, Τελετουργικά Θέματα, σ. 87.


 

9 См. Τοῦ Καθηγητοῦ κ. ᾿Αριστείδη Πανώτη. Η ΑΡΧΑΪΚΗ ΠΡΟΗΓΙΑΣΜΕΝΗ. ᾿Εκκλησιαστική ᾿Αλήθεια" 16.3.1989

 


 

10 См. Н. Д. Успенский. Литургия Преждеосвяшенных Даров (Историко-литургический очерк), с. 147-150

11 Там же, с. 151. Профессор И. Фудулис считает, что именно монашеское пустынническое последование причащения вечером после 9 часа дня ( в 3 часа) сформировало первоначальное богослужебное последование «вошедшее в Устав (то есть по образу Божественной литургии), а в конце которого совершалось причащение». Это то последование, как он подчеркивает, является «Это является материнской ( μητρικ μορφ τς Προηγιασμνης),древней формой Преждеосвященной литургии». «Λογική λατρεία». Εκδ. Α. Δ. Αθήνα, 1971

12 См. там же, «Судя по расположению в Орологионе часовых служб, они причащались по отправлении девятого часа. Приступая к причащению и после причащения отшельник читал определенные молитвословия, которые в Орологионе надписаны словами ες τήν μετάληψιν. то есть «для причащения». Далее профессор Н. Д. Успенский приводит чин такого пустыннического причащения по Орологиону IX столетия. Εμμανουήλ Α. Λουκάκη, εκπαιδευτικού θεολόγου. Η Θεία Λειτουργία των Προηγιασμένων Δώρων της Μεγάλης Τεσσαρακοστής. «Αν υπήρχε και ιερέας, αυτός τους προσέφερε την θεία κοινωνία. Αυτό γινόταν μετά την ακολουθία του εσπερινού ή της Θ' ώρας (3 μμ.), γιατί οι μοναχοί έτρωγαν συνήθως μία φορά την ημέρα, μετά τον εσπερινό». Ιωάννου Μ. Φουντούλη. Λογική Λατρεία, έκδ. Αποστολικής Διακονίας, Αθήνα, 1971. « Αν υπήρχε και ιερέας, αυτός τ ο υ ς π ρ ό σφε ρ ε τ η θ ε ί α κοινωνία. Αυτό γινόταν μετά την ακολουθία του εσπερινού ή της Θ΄ (εννάτης) ώρας (3 μ. μ.), γιατί οι μοναχοί τρωγαν συνήθως μόνο μια φορά την ημέρα, μετά τον εσπερινό».

13 Πρωτοπρεσβύτερος Δημήτριος Β. Τζέρπος, Αν. Καθηγητής Θεολογικής Σχολής Αθηνών. Η πνευματικότητα της Μεγάλης Τεσσαρακοστής και η λειτουργία των Προηγιασμένων Δώρων. http://www.pemptousia.gr/2014/03/i-pnevmatikotita-tis-megalis-tessara/

 


 

14 Ἰωάννης Μ. Φουωτούλης, καθηγητής τῆς Λειτουργικῆς Πανεπιστημίου Θασσαλονίκης. Εἰσαγωγικόν σημείωμα.//Ἱερατικόν Γ´, περιέχον ἅπασαν τὴν τοῦ Ἱερεως διάταξιν εἰς τὸν Ἑσπερινόν καί τὸν Ὄρθρον καί τὴν ΘΕΙΑΝ ΛΕΙΤΟΥΡΓΙΑΝ ΤΩΝ ΠΡΟΗΓΙΑΣΜΕΝΟΝ, Γ´ Ἔκδοσις βελτιωμένη. ΕΚΔΟΣΙΣ ΙΕΡΑΣ ΜΟΝΗΣ ΣΙΜΩΝΟΣ ΠΕΤΡΑΣ ΑΓΙΟΝ ΟΡΟΣ 1997, σελ. ζ´

15 ---γινέσθω ἡ τῶν προηγισμένων ἱερά λειτουργία. Правила святых Вселенских Соборов с толкованиями. М. Паломник. 200, с. 454

16 Ἰωάννης Μ. Φουωτούλης, καθηγητής τῆς Λειτουργικῆς Πανεπιστημίου Θασσαλονίκης. Εἰσαγωγικόν σημείωμα.//Ἱερατικόν Γ´, περιέχον ἅπασαν τὴν τοῦ Ἱερεως διάταξιν εἰς τὸν Ἑσπερινόν καί τὸν Ὄρθρον καί τὴν ΘΕΙΑΝ ΛΕΙΤΟΥΡΓΙΑΝ ΤΩΝ ΠΡΟΗΓΙΑΣΜΕΝΟΝ, Γ´ Ἔκδοσις βελτιωμένη. ΕΚΔΟΣΙΣ ΙΕΡΑΣ ΜΟΝΗΣ ΣΙΜΩΝΟΣ ΠΕΤΡΑΣ ΑΓΙΟΝ ΟΡΟΣ 1997, σελ. ι´

17 Ἰωάννης Μ. Φουωτούλης, καθηγητής τῆς Λειτουργικῆς Πανεπιστημίου Θασσαλονίκης. Εἰσαγωγικόν σημείωμα.//Ἱερατικόν Γ´, περιέχον ἅπασαν τὴν τοῦ Ἱερεως διάταξιν εἰς τὸν Ἑσπερινόν καί τὸν Ὄρθρον καί τὴν ΘΕΙΑΝ ΛΕΙΤΟΥΡΓΙΑΝ ΤΩΝ ΠΡΟΗΓΙΑΣΜΕΝΟΝ, Γ´ Ἔκδοσις βελτιωμένη. ΕΚΔΟΣΙΣ ΙΕΡΑΣ ΜΟΝΗΣ ΣΙΜΩΝΟΣ ΠΕΤΡΑΣ ΑΓΙΟΝ ΟΡΟΣ 1997, σελ. ζ´

18 Ἰωάννης Μ. Φουωτούλης, Ευχαριστιακή νηστία προ της Προηγιασμένης.//Απαντήσεις εια λειτουργικάς απορίας. Εκδ. Αποστολικής διακονίας. Αθήναι. 1994

19 50 правило Лаодикийского собора дает важное пояснение относительно характера поста четыредесятница, то есть что необходимо понимать под постом: «но должно во всю Четыредесятницу поститься с сухоядением (ξηροφαγοῦντας)» то есть в течение все Четыредесятницы за исключением субботы и воскресения запрещено есть вареную пищу, приготовленную на огне.

20 Толкования на 52 правило Трулльского собора. См. Правила святых Вселенских Соборов с толкованиями. М. Паломник. 2000., с. 455

21 Ἀρχιμανδρίτης Φώτιος Ἰωακεὶμ. (Προευχαριστιακὴ καὶ εὐχαριστιακὴ νηστεία). Δεύτερη Συνάντηση Επιμορφωτικού Σεμιναρίου Κλήρου: Ἡ νηστεία πρὸ τῆς Θείας Κοινωνίας... Ὁμιλία στὸ ἐπιμορφωτικὸ Σεμινάριο τῆς Ἱερᾶς Μητροπόλεως Μόρφου (10.12.2012)

 


 

22 Η Θεία Λειτουργία των Προηγιασμένων Δώρων της Μεγάλης ΤεσσαρακοστήςΤου Εμμανουήλ Α. Λουκάκη, εκπαιδευτικού θεολόγου - στο Amen.gr

 


 

23 Время предписывается и в нынешних изданиях последований литургии Преждеосвященных даров: «Ἐπιστάντος τοῦ καιροῦ τῆς ἱερουργίας,ἀρχομένης τῆς Θ Ὥρας κλείεται τό καταπέτασμα τῆς Ὡραίας Πύλης...»Ἱερατικόν.Ἐκδοσις τῆς Ἀποστολικῆς Διακονίας τῆς Ἐκκλησίας τῆς Ἐλλάδος. 2004, σελ. 216

24 Священник В. Владиславлев. Объяснение литургии Преждеосвященных даров. Тверь. 1861, стр. 11- 12

25 См. Πρωτοπρ- Γεωργίου Δ. Μεταλληνου, καθηγιτού Πανεπιστημίου Αθηνών. Οι διάλογοι χωρίς προσωπείαν.//- Ορθόδοξος Λόγος. http//www.orthodox.net.gr/modules.php?op=modload&name=News&file=article&sid=36

26 Там же

i

 



Подписка на новости

Последние обновления

События