Русская Православная Церковь

ПРАВОСЛАВНЫЙ АПОЛОГЕТ
Богословский комментарий на некоторые современные
непростые вопросы вероучения.

«Никогда, о человек, то, что относится к Церкви,
не исправляется через компромиссы:
нет ничего среднего между истиной и ложью.»

Свт. Марк Эфесский


Интернет-содружество преподавателей и студентов православных духовных учебных заведений, монашествующих и мирян, ищущих чистоты православной веры.


Карта сайта

Разделы сайта

Православный журнал «Благодатный Огонь»
Церковная-жизнь.рф

Богослужебный язык

Зияющая рана Гаваны. К годовщине встречи Патриарха Кирилла с папой римским Франциском

Автор: Алексей Владимирович Скиженок,

Аналитик и редактор сайта

Аналитического центра святителя Василия Великого

Самое сложное искусство из числа всех – искусство понимания. Оно недостижимо в тех случаях, когда мы стремимся ухватить суть предмета, исходя из совокупности его внешних проявлений. Понимание – не в том, чтобы сложить все данные о мире или о человеке, и сделать заключение на их основе. Понимание – это откровение другого в самом себе, это провидческий дар. Понимание – это плод Духа Святаго в сердце человека, свойство благодати, когда видишь другого и весь мир в луче правды Божией. Понимание другого есть обретение и себя самого, образа Божия в себе, стремящегося к обожению.

В понимании окружающего мира и другого человека заключена любовь и сострадание, в нём лежит источник славы и смирения, в нём находится свидетельство о том, что мы не сами по себе живём в пространстве мировой истории, а совершаем свой земной путь вместе с Богом, отверзающим ум для всякого разумения.

Противоположность пониманию – сухой рассудочный анализ, выводящий заключения об окружающем мире на основании себя самого. Такой анализ лежит в основе почти всех знаний западной культуры. Он – основа научного знания с точки зрения западного человека. Будучи самонадеянным, но не самодостаточным, глубоко ущербным в самом себе, рациональный тип мышления – основа западной схоластики – является самым тоталитарным из всех типов мышления и не терпит ничего, кроме самого себя. Альтернативное познание для него заведомо ложно и категорически недопустимо, потому лежит вне него.

Когда сегодня во всех сферах жизни, и, увы, внутри церковной ограды, разделяют Истину на точки зрения, мнения, аспекты и факторы, думая, что можно вывести умозаключение об Истине логическим путём, это есть свидетельство того, что частью народа Божьего утрачено богообщение и извращено понятие духовной жизни. Когда сегодня нас призывают вести переговоры и вступать в диалог для достижения единства, не гнушаясь лукавством и лицемерием, самомнением и гордым пресыщением ума и сердца ради мнимого эффекта и внешних впечатлений, то свидетельствуют лишь о том, что какое-либо понимание ими утрачено – даже понимание смысла собственных слов. Утрачено понимание – и нет ни одного правдивого слова во всех речах, утрачено понимание – и каждое слово – ложь, потому что нет в нём Истины.

Истина не есть предмет дискуссии, Истина даётся в Откровении и непосредственном созерцании. Когда нам предлагают диалог и диспут в качестве средства достижения каких-то целей, а в качестве инструмента катехизации – лукавство и лицемерие, нам являют глубочайшее презрение к Церкви и святыне, которую наши отцы хранили в непорочной чистоте и правде, соединённой с милостью во Христе Иисусе, Господе нашем. За такими общими фразами про «мир во всём мире» на самом деле нет ничего: ни доброго, ни даже злого умысла. Они – ничто.

Встреча Патриарха Кирилла с папой римским, состоявшаяся 12 февраля 2016 года, запечатлелась зияющей раной и неутихающей болью в сердцах каждого православного человека. Рана, нанесённая Церкви год назад, кровоточит до сих пор. Но в неутихающей боли позора, которым покрыли нашу Церковь, надо не забывать, что проходившая под знаменем диалога встреча, сама по себе – ничто. Она даже не угроза Церкви, она вообще не есть что-либо. Она

«…на памятном листке

Оставит мёртвый след, подобный,

Узору надписи надгробной

На непонятном языке».

Единственная угроза, которую несла в себе эта встреча – это провокация раскола, который оказался бы не каноничным и беззаконным в тех условиях, когда Предстоятель Церкви, хоть и нарушив принцип соборности и отправившись говорить от лица Церкви при полном Её неодобрении - всё же не преступил основных апостольских постановлений. В такой ситуации любой раскол означал бы произвол и ревность не по разуму, и в этой ревности не по разуму была угроза Церкви. Но милостью Божией раскол не состоялся, и Русская Православная Церковь избежала великого соблазна принять участие в лицемерном и лживом «восьмом» соборе на Крите.

В те печальные и тяжёлые дни, которые мы все хорошо помним, нам оставалась только одна свобода, «свобода, - согласно отцу Роману (Матюшину), - восходить на эшафоты». Восходить на эшафоты мысленно, взирая умом в сердце со жгучим чувством боли, стыда и неспособности на что-либо повлиять. Свобода восходить на эшафоты собственной душевной муки, с осознанием того, что это наши личные грехи привели Патриарха Московского и всея Руси к тому, чего не бывало и не могло быть никогда. Свобода восходить на эшафоты с чувством стыда и вины перед своими предками, которые в отличие от нас не допускали такого никогда. Свобода восходить на эшафоты в чувстве вины перед своими детьми, в памяти которых мы навсегда останемся те, кто не сохранил Церковь от поругания.

В связи с этим чувством – чувством бессильного, беспомощного созерцания происходящего и дерзновенной мольбы к Богу остановить беззаконие «имиже веси судьбами», хочется вспомнить один эпизод из нашей новейшей истории.

Через год после победоносного возвращения Севастополя и Крыма в состав Российской Федерации один из непосредственных участников событий описал в своей книге воспоминаний тот момент, когда, в наиболее тяжёлую минуту, в которую решалась судьба всего предприятия и жизнь миллионов людей – во второй день народного восстания и задолго до появления российских войск – он, до той поры светский не церковный человек, отошёл в сторонку от общего собрания людей и всем телом, всей утробой взмолился Богу. Взмолился Богу так, как только может неожиданно взмолиться человек, находящийся в крайних жизненных обстоятельствах, у последней черты, на грани жизни и смерти. «Теперь я истинно знаю, - говорит он в книге, - что Господь любит и охраняет нас»[1]. Нам представляется, что судьба Крыма и Севастополя решалась в тот момент, в ту самую минуту, и уже была решена. Ввод войск был неизбежен, и признание было неизбежно, и срыв провокаций со стороны незаконной власти в Киеве был неизбежен.

Подобно этому сегодня и у нас есть оружие веры против лжи и нечестия. Это оружие – утробная молитва людей, из пещи огненной взывающих ко Господу и молящихся о срыве планов по развитию экуменического движения и церковного модернизма. Оружие всесильное, сокрушающее зубы грешником и изменяющее ход истории.

Испытание экуменизмом и модернизмом попустил Господь ради нас, ради нашего спасения и за наши грехи. Ради очищения от страстей, ради нашей пользы и вящей славы Божией. Если сегодня мы сохраним верность Богу, не уклонившись от Него ни вправо, ни влево, то и мы услышим подобно трём халдейским отрокам в пещи, не соблазнившимся пытками Навуходоносора, глас, прославляющий Бога перед лицом неминуемого и славного Воскресения Христова и Второго Его Пришествия во славе!

 

[1] Горелов В.Н., Донец Г.Г., Кажанов С.П., Посметный В.А., Репенков Е.Е. «Чегевара прилетает утром. Воспоминания сепаратистов», Севастополь, «Телескоп», 2015.

О церковно-богослужебном языке


Василий Федорович Певницкий,

профессор Императорской Киевской Духовной Академии

 

Об авторе: доктор богословия, профессор Киевской Духовной академии Василий Федорович Певницкий (1832–1912), писатель, сын священника. Окончил курс в Киевской Духовной академии, где состоял профессором по кафедре гомилетики и истории проповедничества. Главные его труды: "Святой Ипполит, епископ Римский, и дошедшие до нас памятники его проповедничества" (Киев, 1885); "Святой Лев Великий и его проповеди" (Киев, 1871); "Святой Григорий Двоеслов" (докторская диссертация, Киев, 1871), "Средневековые гомилетики" (1895); ряд статей, обозревающих историю гомилетики после реформации, в "Трудах Киевской академии" за 1896–1898 годы; "Священник. Приготовление к священству и жизнь священника" (Киев, 5-е изд., 1897); "Служение священника в качестве духовного руководителя прихожан" (Киев, 3-е изд., 1898); "Священство. Основные пункты в учении о пастырском служении" (Киев, 2-е изд., 1897). Другие его труды: "Из истории гомилетики. Гомилетика в новое время, после реформации Лютера" (Киев, 1899); "Об отношении к Церкви нашего образованного общества" (Киев, 1902); "О загробной жизни" (ib., 1903); "О промысле Божием" (ib., 1899); "О счастии. Где ищут счастия и где нужно искать его?" (ib., 1900); "Сборник статей по вопросам христианской веры и жизни" (СПб., 1901–1902) и другие.

* * *

Наш церковно-богослужебный язык, как известно, значительно отличается от разговорного языка, употребляемого в общежитии, и от нынешнего литературного языка, каким пишут книги, газеты и журналы. Употребление его в Церкви освящено и утверждено веками: как, в каких словах изливали свои моления пред Богом наши предки, начиная от современных Кириллу и Мефодию новообращенных христиан, такими же словами (с несущественными изменениями) выражают свои молитвенные обращения к Богу и нынешние служители Церкви и все благочестивые чада российской православной Церкви. Церковнославянский язык, освященный многовековым употреблением при богослужении и не смешивающийся с нынешним обыденным слововыражением, получил название языка священного, и люди с живым религиозным чувством относятся к этому языку как языку священному с особенным почитанием, чтя в нем достойную оболочку молитвенного духа.

Так было в течение многих и долгих веков. Но в последнее время поднимаются толки, направленные против употребления старого церковнославянского языка при богослужении, и в устных беседах и в печати[1] заявляются требования заменить его при богослужении обыкновенным русским языком. Вопрос об этом, полагаем, будет предметом обсуждения на предстоящем всероссийском церковном Соборе. Говорим так потому, что некоторые епархиальные преосвященные в мнениях и отзывах по вопросу о церковной реформе, представленных в Святейший Синод по его требованию ввиду предстоящего Собора, коснулись этого вопроса и представляли замену церковнославянского языка русским при богослужении, — одни необходимою[2], другие желательною[3].

В разных местах возбуждает этот вопрос и приходское духовенство, причем высказывается желание, чтобы по этому предмету высшие официальные сферы дали положительное решение. Так, на одном благочинническом съезде Николаевского уезда Самарской губернии, 12 июня 1907 года один священник (о. Сергий Самуилов) читал обстоятельный доклад по этому вопросу, доказывая необходимость замены церковнославянского языка при богослужении русским, и в конце доклада предлагал съезду духовенства должным порядком возбудить о том ходатайство пред Святейшим Синодом[4].

Стремление к этому новшеству в известной части нашего общества и духовенства косвенным образом вызвано современным реформационным движением. Реформаторская тенденция, как эпидемия, овладела умами: стали переоценивать ценности, обсуждать принятые порядки и обычаи и искать новых путей для удовлетворения насущных потребностей живущего поколения, и между другими вопросами, поднятыми реформаторским стремлением, добрались и до вопроса о церковно-богослужебном языке.

Но это новшество, которое готовы рекомендовать многие и ревностные представители Церкви, руководясь, конечно, добрыми намерениями, нам кажется напрасным и опасным.

Священные вещи, употребляемые при богослужении, очень ревностно охраняются религиозным чувством верующих и считаются неприкосновенными. Чем живее религиозное чувство, тем более стоит оно за охранение и сохранение таких вещей, которые чтутся, как святыня. С крайнею осторожностью нужно касаться таких неприкосновенных вещей и думать об изменении и замене их.

К числу таких предметов, свято чтимых и охраняемых религиозным чувством верующих, мы относим и церковно-богослужебный славянский язык. Из нашей истории известно, какое вызвано было возбуждение и какая поднялась буря, когда при Никоне неосторожно коснулись исправления богослужебных книг и решили круто изменить некоторые обычаи, неправильно вторгшиеся в церковную практику. По-видимому, маловажное значение имеет вопрос о двоении или троении аллилуйа, о двуперстном или троеперстном сложении рук для крестного знамения, о хождении посолонь и тому подобное. Но какое количество верующих готово было отпасть и отпало от единения с Церковью, когда увидели посягательство на обычаи, ими чтимые, хотя при этом они руководились недоразумением! А изменение церковно-богослужебного языка и замена его простым обыденным русским языком — это, по нашему мнению, вопрос очень важный и широкий, более важный, чем те вопросы, из-за каких в старые годы возник наш раскол, доныне не примиряющийся с Церковью. Смелое прикосновение к нему и посягательство на изменение обычая, утвержденного веками, может вызвать большие волнения и нарушить мир Церкви. В глубине церковно-религиозного общественного сознания верующих утвержден корень этого обычая — употребление церковнославянского языка при молитве и богослужении, веками он укрепился и разросся в нем, подобно корню какого-либо векового дерева. Трудно вырвать этот корень и опасно. За него будет стоять живое церковное сознание, и если вы, несмотря ни на что, будете вырывать его, можете повредить дереву. Священный язык, входящий во все богослужебные чины, — это один из камней в фундаменте живого здания Церкви, неразрывно связанный с другими. Будете вынимать этот камень и заменять его другим, можете поколебать утвердившийся строй Церкви и, вместо мнимой пользы, принесете большой вред.

Священный язык, употребляемый при богослужении, отличающийся от обыкновенного разговорного языка, требуется и держится духом церковности и служит досточтимым его выражением. С ним свыклось и его охраняет благоговейное чувство верующих. Для слова молитвы и богослужения он то же, что священные облачения, употребляемые священнодействующими при богослужении. Молиться и совершать богослужебные действия, по-видимому, можно и в простой обычной одежде: сила молитвы и сила таинства не зависит от такой или другой одежды. Но предание, вера и благоговение узаконили для совершающих богослужение особые одеяния, служащие священными одеждами и употребляемые только в церкви или при совершении церковных священнодействий. Попробуйте изменить этот обычай!.. Если не заговорит в вас против этого ваше религиозное чувство, против вас восстанут другие, руководимые духом церковности, более вас дорожащие преданием и святынею церковных обычаев. Нам кажется, нельзя отрицать аналогии между отменою церковных облачений при богослужении и отменою священного языка и заменою его простым разговорным языком в молитвенных обращениях к Богу, и если первое чадам православной Церкви показалось бы дерзновением, нарушением церковности, то и на второе едва ли бы равнодушно согласились те, у которых силен дух веры и церковности.

И в Греции, откуда мы получили христианство и правила, упорядочивающие церковно-религиозную жизнь и церковную обрядность, язык, употребляемый при богослужении, отличается от нынешнего новогреческого языка, на котором говорят и пишут современные греки, — отличается, если не более, то не менее, чем славянский церковно-богослужебный язык отличается от современного русского языка, и все православные греки дорожат этим языком, и там никому не приходит на мысль заменить древний греческий язык, на котором молились и писали святые отцы Церкви, языком новогреческим. Этого мало: благоговейное внимание к языку, освященному церковным преданием, у них простирается далее. Там, в Греции, не только при богослужении не думают и не дозволяют изменять этот язык, но даже не желают, чтобы священные книги переложены были на простой язык, употребляемый в общежитии. Известно, какая буря поднялась там, и какое сильное заявлено было негодование, когда в недавнее время появилось издание священных книг в переводе на простой обыденный язык, и не для церковного, а для домашнего употребления. Увидели в этом профанацию священных предметов и неуважение к слову Божию, которое и внешним выражением должно возвышаться над простым обыденным говором.

В уклонении от славянского языка иные не без основания видят уклонение от церковности или ослабление церковности. Так думают и говорят потому, что при этом в высоком божественном деле элемент священный, церковный заменяют элементом мирским. В этом отношении стоит особенного внимания мнение одного авторитетного лица, много заботившегося о переводе священных книг на инородческие языки, — именно Н.И. Ильминского. Он допускал и считал нужным совершать богослужение на инородческих языках, но вместе с тем являлся ревностным охранителем церковнославянского языка. Церковно-славянский язык он считал дорогим наследием, перешедшим к нам от предков, которым мы должны дорожить, и выражал глубокое сожаление о том, что у нас мало дорожат этим наследием.

«У нас (писал он К.П. Победоносцеву) в духовенство всосалось пренебрежение к славянщине; готовы все побоку. Поэтому-то мне еще сильнее и настоятельнее желательно напечатать редакцию четвероевангелия на древнеславянском языке; авось вот этой искрой затлеется угасающее чувство родного славянского и православногодела». Он приводит рассуждение одного протестанта, по его словам, лучше многих из нас понимающего значение церковности для России, в пользу удержания славянского языка. «Самая опасная для русской Церкви сила (представляет приводимый Ильминским протестант), — это Новый Завет на русском языке. С того времени, как стала распространяться эта книга, борьба Церкви против разлагающего движения делается с каждым днем тяжелее, и если ей не удается это, то всякое внешнее давление на отдельных личностей и их религиозные отправления останутся напрасными... Из этой выписки (делает замечание Ильминский) становится понятным, почему иностранные миссионеры с такою настойчивостью распространяют русский перевод Библии и Нового Завета; трудно только понять, с какой стати мы, русские, так усердно содействуем их видам. Если православные миряне, пленяясь, благодаря ясному русскому изложению, содержанием Евангелия и вообще Библии, принимают русский перевод и бросают текст славянский, то они порвали уже связь с православною церковностью»[5].

Итак, по мысли Ильминского, которую, надеюсь, разделят многие, нужно твердо держаться славянского текста в церковной практике, чтобы не утерять связи с православною церковностью. Будет брошен этот язык, считающийся священно-церковным, и заменен простым обыденным языком, — произойдет омiрщение церковного дела и низведение его с высоты, ему подобающей, в близкий уровень с простыми будничными явлениями.

Что опасение, высказываемое Ильминским, имеет основание, это можно подтвердить тем, что мысль об упрощении богослужения и совершении его на русском языке встречает сочувствие не в той части народа, которая составляет ядро православного народонаселения и твердо держится Церкви, а в так называемой интеллигенции, большинство которой утеряло церковный дух; ко многим церковным установлениям относится более, чем равнодушно и больше числится в Церкви, чем живет в ней. Проведение ее в практику и жизнь Церкви было бы угождением людям малоцерковным, и вместе с тем оно могло бы нанести оскорбление благоговейному чувству тех, которые составляют соль земли и которыми держится на надлежащей высоте церковная жизнь.

В самом деле, не было ли бы странным для благочестивого слуха и неудобоприемлемым для благоговейного чувства глубоко верующих, если бы церковные молитвы и песнопения, лишив облачений церковного языка, облекли одеждою простых речений нынешнего разговорного языка? Помирится ли благочестивое чувство, если, например, вместо слов:отверзу уста моя, будет сказано: открою рот свой, вместо слова жезл поставим слово палка, вместо слова чело — лоб, вместо слов ланиты — щеки, вместо рамена — плечи, вместо перст Божий — палец Божий и т. п.? Как вы по-русски передадите, «всяк мужеский пол ложесна разверзаяй»? Без славянщины вы не обойдетесь при передаче самых простых молитвенных обращений. Например, вместо Господи, помилуй по-русски нужно сказать Господь, помилуй (так как звательный падеж с особым окончанием идет в русском языке), а еще более по-русски Господин, помилуй. Не почувствовали ли бы вы нарушения церковного приличия, если обычную славянскую молитву заменили русскою фразою? Во всяком случае, встретятся большие затруднения, которые трудно будет преодолеть, при передаче русскими выражениями наших славянских молитвословий и песнопений, чтобы при этом точно и верно передать мысль и в то же время вполне соблюсти церковное приличие, подобающее святыне молитв и требуемое благоговейным чувством христиански-настроенного верующего.

До сих пор мы говорили за сохранение славянского церковно-богослужебного языка в силу общих соображений, не касаясь тех оснований, по которым желают замены его при богослужении языком русским. Посмотрим теперь, тверды ли эти основания, и вызывают ли они настоятельную необходимость такой важной реформы, какою должна явиться перемена славянского богослужебного языка на язык русский.

Главное основание, в силу которого желают и требуют замены славянского богослужебного языка русским, указывают в том, что славянский язык чужой для нас, малодоступный пониманию народа. Православная служба, отправляемая на нем, при своей высокопоэтической высоте, для многих остается мертвою, по причине недоступности языка для народного понимания. Все народы славят Бога на родном языке, а мы на чужом. Богослужение будет достигать своей цели тогда, когда будет совершаться на языке, понятном для всех, то есть на родном русском языке.

Но славянский язык, на котором отправляется наше богослужение, отнюдь не чужой для нас. Мы можем считать его своим родным языком, так как он представляет прямое и непосредственное наследие всего славянского племени, к которому мы принадлежим по своему происхождению. Своим языком считают его и другие славянские отрасли, хотя их теперешний язык более отделился от своего корня, чем наш русский язык, и дорожат им. Принадлежащие к православной Церкви славяне им пользуются при своем богослужении, поддерживая чрез то единение с другими православными Церквами в славянских странах, и не думают изменять его.

Мы, русские, церковнославянский язык можем считать своим по преимуществу сравнительно с другими славянами, потому что мы по количеству народонаселения составляем главное ядро славянского племени и в нашем русском языке сохранилось более элементов древнеславянского языка, чем в других славянских наречиях. Наш язык главный и самый крупный отпрыск славянского корня, сохранивший в себе существенные принадлежности того языка — праотца славянских наречий. Лексический состав его тот же самый, как и в славянском языке, за исключением многих иностранных слов, без нужды введенных в него писателями (вроде культура, интеллигенция, абстракция и т. п. ), и если нужно очищать его от наносных чуждых слов и выражений, что отнюдь не лишнее при теперешней пестроте языка и его лексического состава, то для этого главное средство — обращение к древнеславянскому языку и заимствование из него слов и речений, более родственных гению языка, взамен иностранных слов, так искажающих в нынешней письменности чистую русскую речь. Славянский язык — чужой для инородцев, живущих в пределах Российской Империи и не сроднившихся с русским народом, и потому для них, в случае исповедания ими православной веры, необходимо переводить богослужебные книги на их языки и на их языках отправлять богослужение. Но те самые ревнители православия, которые прилагали особые заботы о переводе священных книг на инородческие языки, как Ильминский, считали необходимым для русских совершать богослужение на славянском языке, который Ильминский называет нашим родным языком.

Мы могли бы требовать перемены богослужебного языка, если бы таким был у нас совершенно чуждый нам язык, например, греческий или латинский, который в римско-католической церкви сделан обязательным для всех племен, при отправлении главных богослужений. Но православная Церковь в этом отношении руководилась иными началами, чем западная римская, не усвояя значения священно-богослужебного языка одному языку греческому, и, когда в среду славянских племен стал проникать свет христианства, она позаботилась этим племенам дать священные и богослужебные книги на их родном языке, которым мы и пользуемся при богослужении.

Преувеличенными нам кажутся и жалобы на недоступность церковнославянского языка пониманию нынешних поколений, указания на то, что народ, присутствуя в церкви и слыша чтение и пение на славянском языке, не понимает того, что поется и читается, и во время богослужения внутренне почти не участвует в нем.

Бесспорно, часть правды есть в этих жалобах. Встречаются в наших богослужебных книгах устаревшие, не всем понятные слова; строение речи во многих местах, при буквальном переводе с греческого, является не отвечающим духу славянского языка, и изменяющим «смысл речи», встречаются прямо неправильные переводы с греческого. На этот недостаток в тексте наших богослужебных книг указывают очень многие[6] из епархиальных преосвященных в своих отзывах по вопросу о церковной реформе, представленных в Святейший Синод. Конечно, необходимо принять меры к устранению или исправлению этого недостатка. Но прежде чем говорить об этих мерах, мы считаем нужным сделать некоторые ограничения в тех посылках, из которых иные выводят заключение о необходимости замены церковнославянского богослужебного языка русским.

Правда, встречаются частные неудобопонятные выражения в тексте наших богослужебных книг, и мы готовы согласиться с тем, что таких выражений довольно много. Но эта неудобовразумительность не простирается на целостный состав богослужебных молитв и песнопений. При встречающихся выражениях, мало понятных, народ уловляет общий дух, характер и смысл чтений и пений, слышимых в церкви, и при понимании и усвоении главного душою молящегося при богослужении, может быть, не происходит большого вреда от того, что ускользают от внимания некоторые частности и не во всей полноте входит в разумение верующих предлагаемое в церкви для общего назидания и для возбуждения молитвенного духа. Народ наш с детства слышит славянский язык и с детства, более или менее, осваивается с ним; с детства он по-славянски молится Богу, и в прежнее время, когда учился грамоте, он учился грамоте не русской только, но и церковнославянской. Учебными книгами для него были Часослов и Псалтирь. Едва ли кто станет утверждать, по крайней мере, мы не представляем того, чтобы народу непонятны были моления и пения, слышимые во время главнейшего из наших богослужений — Божественной литургии, и чтобы, во время совершения этого священнодействия, он, как глухой, стоял безучастно, совершенно не понимая того, что пред ним поется и читается. Не думаем также, чтобы ему непонятны были слова Евангелия, читаемого на славянском языке: в Евангелиях, читаемых и по-славянски, все так ясно и прозрачно, что святое слово без затруднения ложится на сердце и простого, малоразвитого слушателя. Встречаются невразумительные речения в канонах и службах Миней и Октоиха; можно указать такие и в Псалтири, но мы не можем сказать, что они существенно вредят настроению молящихся и делают их безучастными к совершению богослужения, при назидательности общего богослужебного строя. Святыня, возносимая и совершаемая в храме и предлагаемая в слове, пении и священнодействиях, воспринимается не умом только, но и сердцем, и сердцем первее и более, чем умом. Молитвенное настроение, с каким приходят в церковь на то или другое богослужение и какое церковь желает поддержать во входящих с верою и благоговением в храм Божий, охраняется и поддерживается всею внешнею обстановкою совершаемого богослужебного священнодействия, и общим, более или менее уловимым для всех, характером и смыслом этого священнодействия. У людей благочестивых оно не ослабевает, а держится в напряженном состоянии, если и не все воспринимается умом их и если иные, даже многие, слова ускользают от их внимания.

Иной слышит и разумеет все, что читается и поется в храме, но сердцем не принадлежит храму. Такой меньше участвует в богослужебной молитве, чем другой, менее его разумевающий, но благочестиво настроенный. Жертва его, приносимая Богу от преданного сердца, более приятна Богу, чем холодное разумение обладающего большим знанием, не согретое теплотою сердца. Если Господь предпочел щедрым дарам богачей, принесенным в храм, две лепты бедной вдовицы, то Он с любовию примет молитву простеца, не все отчетливо понимающего, если только эта молитва исходит из глубины верующей души. По притче Спасителя, мытарь, стоявший во храме в углу, не принимая видного участия в общественной молитве, а произнося только покаянные слова: Боже, милостив буди мне грешному(Лк. XVIII, 13) более оправдан был, чем фарисей, хвалившийся знанием закона и пунктуально выполнявший с фарисейским разумением храмовую молитву. Если настроение верующего, пришедшего в храм на богослужение, все сосредоточено будет в одной краткой молитве: Господи, помилуй мя грешного, не праздно будет его присутствие в храме, и молитва эта будет более угодна Богу, чем широкое и полное разумение всего, читаемого в церкви, при бессердечном отношении к молитве. Поэтому едва ли безусловно справедливы те, которые предаются излишним сетованиям ввиду того, что не всё и не все понимают, что предлагается верующим в церкви при богослужении. Многие простецы упреждают нас, разумных, в Царствии Божием.

Нужно заметить еще, что в богослужебных чтениях и пениях иное является малопонятным простому народу не потому, что передается на церковно-славянском языке, а по свойству тех высоких предметов и понятий, какие в них излагаются, при изъяснении которых неизбежною бывает некоторая тень таинственности. Переведите эти возвышенные речи на простой обыденный язык, в них останется нечто невразумительное для человека, мало приготовленного к пониманию высоких тайн веры. Апостол Петр свидетельствует, что в посланиях, написанных апостолом Павлом, по данной ему премудрости, суть неудобь разумна некая (2 Петр. III, 16). Не беда, если слова премудрости Божией, возглашаемые в церкви, только отчасти разумевают верующие, благоговеющие пред тайнами веры. Конечно, желательно более полное разумение их. В этом случае на пастырях Церкви лежит обязанность разъяснять неудобовразумительные места и речения и доводить вверенных их попечению пасомых до более полного понимания тайн веры.

Делая такие замечания, мы отнюдь не думаем, чтобы, при замечаемых несомненных неисправностях, дело оставалось в прежнем виде, без изменения. Необходим пересмотр и исправление наших богослужебных книг со стороны языка и изложения; в особенности это исправление, и исправление тщательное, нужно сделать в тех местах, которые в теперешнем тексте являются невразумительными. Это заявляют и на этом настаивают все епархиальные преосвященные, которые в своих отзывах Синоду по вопросу о церковной реформе касались богослужебного вопроса. Мы признаем это главною законною мерою, которою можно воспользоваться в целях приближения наших богослужебных книг к пониманию народа, и она едва ли вызовет против себя серьезные возражения. Исправлением языка наших богослужебных книг, посредством замены непонятных славянских слов более понятными, и греческой конструкции, соблюденной в буквальных переводах с греческого текста, чуждой славянскому языку конструкциею, свойственною славянской речи, можно легко достигнуть той цели, какой другие хотят достигнуть посредством замены языка славянского языком русским.

Представляя дело исправления языка наших богослужебных книг настоятельно необходимым, чтобы он был доступен пониманию народа, некоторые епархиальные преосвященные в то же время заявляют, что это требование отнюдь не должно простираться до замены славянского языка русским. «Это не должно значить (говорит преосвященный Евфимий Енисейский), чтобы богослужебные книги были непременно переведены на русский язык. Против этого говорит как любовь русского народа к славянскому языку, так и значение его в деле единения всех славянских племен в родной православной вере»[7].

«Ввиду малопонятности иных мест в наших богослужебных книгах желать перевода богослужебных чинов на русский язык и совершать на нем богослужения едва ли удобно (замечает преосвященный Гурий, епископ Симбирский), тогда богослужение утратило бы свою величавость и торжественность»...[8]

Чтобы сделать более понятным для верующих все, что читается, поется и совершается во время богослужения, и чрез то доставить им возможность более активного участия в церковно-общественной молитве, некоторые преосвященные, кроме надлежащего исправления славянского текста богослужебных книг, рекомендуют другое полезное средство, которое, по мере возможности, в высшей степени желательно привести в исполнение, — именно изготовление вспомогательных изданий, служащих уяснению чина богослужебного. Так, преосвященный архангельский Иоанникий находит необходимым издать, для возможно широкого распространения в народе и для употребления при общественной молитве, сокращенные чинопоследования всенощного бдения в воскресные и праздничные дни, а равно и божественной литургии, с исправленным славянским и параллельным русским текстом, а равно и с краткими предварительными и подстрочными толкованиями основной идеи каждой службы и смысла каждого наиболее важного песнопения в целом строе известного чинопоследования[9].

За сохранение церковнославянского языка при богослужении говорят особенности этого языка, отличающие его от нынешнего нашего разговорного и литературного языка. Эти особенности придают ему некую величавость и возвышенность, при которой на нем находят наиболее удобное выражение те священные чувства и молитвенные излияния, для каких дается место при богослужении. Переведите вы на простую русскую речь славянские песнопения и молитвы, — послышится другой тон, не такой величавый, а более простой и низкий, и значительно ослабеет то святое впечатление, какое способна произвесть молитва и песнь, возглашаемая на славянском языке. Это впечатление, питающее чувство благоговения, производит славянская речь, ныне слышимая при богослужении не потому только, что мы привыкли с детства слышать и произносить на славянском языке священные песнопения, молитвы и библейские чтения. В строе славянской речи, в сравнительном богатстве фонетики, сохранившейся в славянском языке, есть выгодные стороны, которые заставляют дорожить им и при которых он производит действие на душу более внушительное, чем наш нынешний язык. Он значительно богаче грамматическими формами, чем теперешний русский язык. У нас утрачены многие глагольные формы, отпали многие падежные окончания, а они придают особенную привлекательность и полнозвучие языковому выражению. Церковнославянский язык, ныне употребляемый при богослужении (для уяснения дела мы прибегаем к сравнению), представляет из себя дерево, вполне развитое, украшенное листьями и цветами. Эти листья и цветы, его украшающие, теперь в нашем современном языке, если не все, то многие отпали, и вместо них мы видим сухие ветви. Богатая фонетика славянского языка, увядшая в вышедшем из него русском языке, заменена здесь более тощим, с внешней стороны, сухим логическим строем, что является неизбежным следствием во всех производных языках, удаляющихся от языка-праотца, и притом многое теряющих из его фонетики и обилия грамматических форм. И вот часто мы принуждены прибегать к многословию и описаниям, где в славянском языке грамматическая форма хорошо выражала оттенок мысли. Справедливо говорит (в журнале «Вера и Церковь») один автор, отстаивающий необходимость удержания славянского языка при богослужении, что в наших церковных песнопениях есть места неясные, но, наряду с местами неясными, есть многое множество мест, исполненных настоящей священной поэзии, мест, глубоко запечатлевшихся и сильно действующих на душу верующего. Заменить эти места, которые, кажется, и нельзя передать лучше, как они выражены на языке славянском, русским переводом, для многих было бы величайшей утратой[10].

В защиту мнения о замене церковнославянского богослужебного языка русским указывают на пример штундистов и других протестанствующих сектантов, у которых совершается чтение молитв и пение на русском языке, и оно-де многих привлекает к ним, так как чрез это каждый участвует непосредственно в молитвенном священнодействии. Нам кажется, едва ли достойно истинного православного христианина ссылаться на пример сектантов и увлекаться их обычаями. Едва ли удобно нам, обязанным охранять добрые предания отцов, идти тем путем, какой избрали отщепенцы, уклонившиеся от Церкви и ею отлученные, как утерявшие истинное сокровище веры и исказившие богослужебный чин. Но у них, говорят, есть нечто и хорошее; а хорошему, у кого бы оно ни замечалось, всегда подражать можно. Положим, так. Но хорошо ли то, что они оставили древние священные молитвословия и песнопения, составленные прославленными богомудрыми отцами и учителями Церкви, и заменили их своими скудными измышлениями, не могущими идти ни в какое сравнение с нашими молитвами и песнопениями, входящими в утвержденный чин богослужебный? Равноценно с этим и изменение богослужебного языка. Отвергнув церковнославянский язык при возношении своих молитвословий, они сняли священный покров с выражения своих религиозных чувств и облекли его в простую будничную одежду, чрез то произошло омирщение и понижение их богослужебного чина. И это едва ли может усиливать то благоговейное чувство, какое, по намерениям Церкви, должен производить чин богослужебный, совершаемый сообразно высокому и священному достоинству богослужебных действий.

Пленяет, говорят, многих православных русский текст молитвословий и песнопений, слышимых и у сектантов. Мы не придаем этому русскому тексту сектантских молитвословий особенной притягательной силы. На людей, живущих в Церкви и пропитанных духом церковным, он, напротив, может производить обратное действие, низводя с высоты выражение священных чувств. И если иные, мало утвержденные в вере и обычаях отеческих, идут к сектантам, то русский язык их богослужения является в этом вовсе не главною приманкою, а действуют на них другие причины, более важные, среди которых русский язык богослужения не имеет существенного значения.

Желающие введения русского языка вместо славянского в богослужебный обиход не чужды опасения, как бы такая реформа не произвела неблагоприятного впечатления на православный народ, привыкший к истовому совершению богослужения на утвердившемся в церковной практике славянском языке, и как бы от этого не произошло раскола или разделения в русской Церкви, подобного расколу, происшедшему при Никоне. Выражая такое опасение, они не рекомендуют производить желательную, по их мнению, реформу круто и настойчиво, а предлагают вести к ней постепенно и исподволь подготовляться. Одни, например, советуют ввести русский язык в одну какую-либо часть богослужения. Так, преосвященный Евлогий Холмский выражает желание, чтобы псалмы Давидовы, где это по состоянию молящихся признано будет возможным, читались и пелись по русскому переводу Священного Писания, так как славянский текст часто невразумителен и возбуждает недоумения[11].

Другие высказывают мнение, что не сразу и не во всех приходах вводить богослужение на русском языке, а только первоначально в некоторых, где того пожелают, надеясь, что это новшество, введенное в одном месте, принято будет и другими, узнавшими о нем и почувствовавшими выгоду от него. Более подробно выражен план постепенного введения русского языка в богослужение в мнении преосвященного Иоанникия Архангельского[12] и в цитированном нами докладе священника Самуилова, напечатанном в «Миссионерском Обозрении»[13].

Чтобы рекомендуемая реформа богослужебного языка не вызвала неблагоприятных последствий, отец Самуилов предлагает ходатайствовать о разрешении, а не о предписании совершать богослужение на русском языке. Никто из пастырей не будет стеснен, не будет обязан совершать богослужение непременно по-русски, от него будет зависеть, сообразуясь с желанием и степенью подготовленности к тому своих пасомых, начать замену богослужебного языка в своем храме или пока оставить прежний. Начать вводить богослужение на русском языке (говорит о. Самуилов, согласно с преосвященным Иоанникием Архангельским) нужно с городов и еще, пожалуй, с сел с сектантским населением. В городах это тем более удобно, что там имеется несколько храмов. Если в одном из них будет совершаться богослужение по-русски, то не желающие присутствовать на нем могут идти в другой храм. Сознает о. Самуилов, что в настоящее время народ не подготовлен к такой реформе богослужебного языка, и находит нужным, чтобы священники готовили к ней своих прихожан проповедями с церковной кафедры и частными беседами. Но пока народ к тому не подготовлен, нужно поставить за правило вводить русский язык в богослужение не иначе, как с согласия прихожан. Если окажется, что в известной местности противники реформы будут возбуждать народ и будет грозить опасность, что реформа послужит поводом к уклонению от Церкви хотя одного человека, то, в таком случае, лучше пока остаться со славянским богослужением.

Нельзя не отдать надлежащей цены той благоразумной осторожности, с какою хотят и рекомендуют вводить в церковную практику реформу богослужебного языка. Но мы считаем совершенно излишними заявляемые заботы о постепенном введении реформы богослужебного языка и подготовлении к ней народа, — считаем излишними потому, что не сочувствуем этой реформе и находим ее нежелательною. Зачем принимать меры к постепенному введению такой реформы, которая не вызывается существенными нуждами и, между тем, может сопровождаться вредными последствиями? Вы замените нынешний церковный язык, употребляемый при богослужении, языком улицы или языком нынешней развязной литературы. Не послужит ли это к умалению внешнего достоинства принятых Церковью молитвословий и песнопений и не будет ли сопровождаться понижением благотворного действия их на молитвенное настроение присутствующих при богослужении? Вред, отсюда происходящий, значительно может перевешивать ту пользу, какая ожидается от большей понятности церковных песнопений и молитв, изложенных на русском языке. К чему далее вводить реформу, как бы для опыта, сначала только в некоторых частях и в некоторых местностях? По нашему мнению, употребление при богослужении освященного или неосвященного языка — дело, имеющее важное существенное значение в практике церковной, и здесь сохранение единения между церквами, стоящими рядом, не может не быть желательным. Иначе может произойти соблазн, и расстройство единения в одном пункте может потом повести к расстройству более широкому. Лучше всего едиными устами и единым сердцем и (прибавим) одинаковым языком славити и воспевати нам пречестное и великолепое имя Отца и Сына и Святого Духа, какое молитвенное желание за каждой литургией устами священнослужителя возглашает святая Церковь. Единодушия в прославлении Бога и Отца Господа нашего Иисуса Христа, какого желает апостол (Рим. XV, 6), не будет у нас, когда одни захотят в молении употреблять простой русский язык, а другие будут держаться прежнего церковнославянского языка, и когда при этом могут произойти разделения, доходящие до распрей. А мы должны блюсти единение духа в союзе мира,составляя едино тело, един дух, якоже и звани во едином уповании звания нашего (Еф. IV, 3–4).

  «Церковные ведомости», 1908, №№ 26–28, 30

 

 


[1] «Миссионерское Обозрение», 1907, № 9; Статья о богослужении на русском языке, стр. 1337–1342 — «Церковный Вестник», 1907, № 34. К вопросу о богослужебном языке православной русской Церкви.

[2] См. Отзывы епархиальных архиереев по вопросу о церковной реформе. СПб., 1906. Ч. I–III. Мнение преосвященного Тихона Иркутского. Ч. II. 245.

[3] Мнения преосвященного Сергия Финляндского. Ч. III, 443. Преосвященного Евлогия Холмского. Ч. II, 287. Мнение Кишиневских епархиальных миссионеров, представленное преосвященным Владимиром Кишиневским. Ч. I, 203.

[4] «Миссионерское Обозрение», 1907, № 9.

[5] Ст. Листовского. Н.И. Ильминский. «Русский Архив», 1898, № 10.

[6] Отзывы епархиальных архиереев по вопросу о церковной реформе. Рижский ч. II, 316. Орловский ч. I, 523. Могилевский ч. I, 100–1. Астраханский ч. I, 322–3. Нижегородский ч. II, 459–462. Калужский ч. I, 41–2. Полтавский ч. II, 336–7. Симбирский ч. II, 20. Ярославский, Приамурский 257.

[7] Отзывы епархиальных архиереев. Ч. III, 498.

[8] Ч. II, 20. Подобная оговорка есть и в отзыве Иакова, архиепископа Ярославского. Прибавление, 257.

[9] Отзывы епархиальных архиереев по вопросу о церковной реформе, т. 1, 372.

[10] «Вера и Церковь», 1907. Кн. 5, с. 797.

[11] Отзывы епархиальных архиереев по вопросу о церковной реформе, ч. II, 287.

[12] Там же, ч. III, 443.

[13] «Миссионерское Обозрение», 1907, № 9. О богослужении на русском языке, 1339–1342. О необходимости предоставления права совершать богослужение на русском языке, где того пожелают, говорит и преосвященный Сергий Финляндский. Отзывы епархиальных архиереев по вопросу о церковной реформе, ч. III, 443.

 

Из сборника «Церковнославянский язык в богослужении Русской Православной Церкви».

 

Благодатный Огонь

http://www.blagogon.ru/digest/273/

Отзыв Епархиального совета Псковской епархии Русской Православной Церкви на проект документа «Церковнославянский язык в жизни Русской Православной Церкви XXI века»

17-10-2011


 

МОСКОВСКАЯ ПАТРИАРХИЯ

ПСКОВСКОЕ ЕПАРХИАЛЬНОЕ УПРАВЛЕНИЕ

ПСКОВ, ул.Леона Поземского, 83 -а                                                                                           № 52

72-38-90                                                                                                                                     "04" октября 2011 года.

Обсуждая проект документа «Церковнославянский язык в жизни Русской Православной Церкви XXI века», Епархиальный Совет Псковской епархии на своем заседании 4 октября 2011 года выразил свое отношение к процессу реформирования православной традиции  в богослужебном языке.

Изучив документ, мы пришли к выводу, что основной причиной, побуждающей к исправлению богослужебных текстов, является проблема «непонимания» некоторыми людьми церковнославянского языка. На наш взгляд, богослужебные молитвы и песнопения вообще не требуют никакого перевода или упрощения, но требуют объяснения и толкования их содержания, используя труды святых отцов. Поэтому проблему «непонимания» церковнославянского языка считаем преувеличенной.

Ссылка на иерархов Русской Православной Церкви XIX - XX веков выражает не всю полноту мнений Русской Православной Церкви, о чём свидетельствуют обновленческий раскол, и верность народа Божия церковнославянскому языку. По этому вопросу приводим слова Святейшего Патриарха Алексия II: «Богослужебный язык Церкви делается вполне понятным и легко доступным всякому, кто решил серьёзно отнестись к делу собственного воцерковления. А вот если такой серьёзности нет, то никакие переводы не увеличат численности людей в храмах. И ведь подразумевается, что православный человек приобщается к церковнославянскому языку с детства. То, что несколько поколений были в детском возрасте отчуждены от нормальной богослужебной практики и теперь испытывают трудности с языком, является  трагедией, а не правилом. Церковнославянский язык — язык глубокий, емкий, возвышенный. Любые естественные изменения в языке происходят органично и медленно. В этом процессе сотворчески участвует весь народ. Потери и искажения от такой насильственной акции будут неимоверными и катастрофическими не только для Церкви, но и для всей национальной культуры».

В 3-ем пункте вызывает сомнение тезис, что через исправление богослужебных книг возможно решить проблему непонимания богослужебных текстов. Мы знаем, что многие народности, утратившие свою государственность, сохранили свой язык, язык своих предков. Например, израильский народ, пребывавший около 2000 лет в рассеянии, сохранял свою культуру и свой язык. Как только он обрёл своё государство в 1948 году, тут же принялся за возрождение  своего родного древнееврейского языка — Иврита, отказавшись от нового «Идиш». Иврит и теперь считается языком Священного Писания, его первоисточником.

Поскольку наша Русская Православная Церковь обрела  свободу и идет её возрождение, то следовало бы нашим духовным школам больше обратить внимание  на изучение славянского языка, на его красоту и глубокую духовность и прививать студентам духовных школ особую любовь к церковнославянскому, своему — родному языку, не считая его как нечто второстепенное. Нам и так неловко, что и русский то язык ныне теряется в тернии других языков западного мира. Славянский язык — это наш язык, это язык наших предков. Он является той самой духовной скрепой, связующей наши славянские народы в единстве Православной Веры.

Мы вполне согласны с 5-м пунктом проекта документа, где говорится о необходимости подготовки новых пособий и изданий по церковнославянскому языку разной степени сложности и детализации, а также учебных материалов в современных медиаформатах. Необходимо позаботиться об издании молитвословов с последованием Чина Вечернего Богослужения и Чина Божественной Литургии, а также последованием Православных Таинств. Всякий приходящий в храм мог бы воспользоваться такими молитвословами с изложением чина церковной службы. При этом малопонятные славянские слова сносить в подстрочники с кратким объяснением на русском языке, а в целом церковнославянские богослужебные тексты оставить такими, как они есть.

Церковный верующий человек сроднился с церковнославянским языком. Для более глубокого понимания церковных текстов необходимо на приходах Русской Православной Церкви упорядочить само богослужение, чтец должен быть «учинённый», с надлежащим голосом и имеющий опыт церковного чтения.

Наше церковное Православное Богослужение ни с чем несравнимо по своей музыкальной красоте и своему возвышенному, глубокому содержанию. Оно раскрывает всю полноту нашего вероучения догматического, исторического и нравственного значения, необходимого для нашего спасения. Славянский язык — это наш язык, язык наших предков славян. Мы, русские, — славяне, и наш язык — славяно-русский, он ещё и церковнославянский, способствующий уже более тысячи лет делу нашего спасения. Русская Православная Церковь, наш народ приобщился к святому Православию и получил учение от Восточной Православной Кафолической Церкви посредством церковнославянского языка через святых братьев Кирилла и Мефодия, а они — особо чтимые святые Христовой Церкви. Просветители славян своей молитвой, богоугодной жизнью освятили славянскую письменность, поэтому нужно признать, что славянский язык — это не только церковнославянский язык, но он язык Святой Церкви нашей, он святой и потому, что он составлен, рожден от святых святителей и учителей Православной Церкви Христовой. Церковнославянский язык более понятен сердцу и душе, хотя может быть не всегда понятен нашему разумению, как и многое другое из нашего вероучительного содержания, как например Единица в Троице и Троица во Единице. Но мы веруем, что это истина. Так исповедует Святая Православная Церковь Христова. Поэтому для понимания Православного Церковного Богослужения необходимо верующему человеку приобщиться и сердцем, и душой, и разумом к его содержанию, проявив усердие, настойчивость и труд к его изучению. Наш славянский язык требует относиться к нему с благоговением и любовью. Церковное Православное  Богослужение и церковный язык имеют притягательную жизненную силу и благодатно действуют на душу и разум церковного православного человека, в отличие от языка, который он использует в своей повседневной жизни.

Необходимо учесть и то обстоятельство, что наш народ взволнован, так как сегодня непростое время, в связи с всякого рода брожениями, связанными с ИНН, чипами, пластиковыми паспортами. И на этом тревожном фоне начинать реформы с церковнославянского богослужебного языка или церковно-календарного стиля считаем крайне опасной затеей. Этой реформой мы не привлечём народ в храмы Божии, мы сможем только оттолкнуть от храма наш церковный народ, по крайней мере, многих верующих людей. Мы убеждены, что этим церковным народным смущением воспользуются наши недруги, и пойдёт неразбериха, которой не будет конца.

Нужно учесть и то обстоятельство, что некоторые славянские слова при переводе на русский язык теряют своё смысловое значение. «Страх и трепет прииде на мя  и покрый мя тьма» (Пс. 54:6); «Сердце мое смятеся во мне...» (Пс. 54: 5), совсем по иному будут звучать при переводе на русский язык и многое другое. А как перевести «Ложесна бо Твоя Престол сотвори и Чрево Твое пространнее небес содела» («О Тебе радуется...»)? Это то, что при переводе на русский язык вызовет иное понимание. Можно лишь осторожно заменить некоторые старые слова на современные, как например: «напрасно» — «внезапно Судия придет», «бабы» — «жены», «выну» — «всегда». Но и это можно выделить в отдельное приложение к богослужебным книгам, как словарь пояснительных слов или в самом богослужебном тексте в подстрочниках.

Сочетание святоотеческих богослужебных текстов и святоотеческих славянских слов и предложений, возвышенных церковных музыкальных произведений в совокупности слилось во единый гимнографический строй создало неземную красоту надмирную гармонию, которая умиляет и поднимает душу до небесных высот. Это поистине дар Божий. Надмирное, Небесное, неземное — всё это сочетание в совокупности являет богатство нашей Церкви, что духовно обогащает дух, душу и тело христианина. «О Тебе радуется, Благодатная, всякая тварь, Ангельский собор и человеческий род...», «Ныне силы Небесныя с нами невидимо служат. Се бо входит Царь Славы, се жертва тайная совершенна дориносится...», или же ирмосы Пасхи Христовой, Рождеству Христову исполняемые на музыку Бортнянского Д.С., Турчанинова П.И., Веделя А.Л., Аллеманова Д.В. — это же торжество нашей святой Русской Православной Церкви, которое удивляет всех, кто посещает наши храмы в эти великие праздники. Церковнославянский язык, богослужебные тексты святых подвижников и музыкальные произведения церковных композиторов при хорошем их исполнении никого не оставляют равнодушными. Эта благодатная сила, которая трогает наше сердце и душу вызывает в нас дух сокрушения о грехах, умиление в молитве, радость в торжестве и печаль в покаянии. Это всё слилось во единую сокровищницу Православного Церковного нетленного богатства. Откуда че́рпает православная душа всё необходимое и спасительное для своей земной и небесной жизни. Церковнославянский язык сроднился с текстом церковных святоотеческих канонов, ирмосов и стихир, он вошёл в саму природу церковных музыкальных произведений. Язык, текст и музыка нашей РПЦ стали одним организмом и эти три отдельные природы стали одной душей.

Сегодня важно не смутить, не отторгнуть от Церкви верующих людей. Ведь в стремлении исторгнуть «мнимые» плевелы есть опасность «восторгнуть» вместе с ними и пшеницу. Поэтому вопрос исправления богослужебных текстов необходимо снять с повестки обсуждения и «оставить расти обое купно до жатвы» (Мф. 13:30).

Наш известный старец Псково-Печерского монастыря архимандрит Иоанн (Крестьянкин) в своей проповеди 10 июня 1990 года в день интронизации на первосвятительский престол Святейшего Патриарха Алексия II донёс до нас завещание Святейшего Патриарха Пимена. Вот слова старца Иоанна:

«...И вместе с жезлом патриаршим новому Патриарху вручается и завет его предшественников и заветы, хранящиеся Церковью уже на протяжении тысячелетия. И так случилось, дорогие мои, что я могу высказать эти заветы не из книг, но слышанные мной лично из уст Патриарха Пимена. Они прозвучали в частной беседе моей с Патриархом, но сказаны были так значительно, так категорично и со властью. Вот что было сказано милостью Божией Святейшим Патриархом Российским Пименом.

Первое. Русская Православная Церковь неукоснительно должна сохранять старый стиль — Юлианский календарь, по которому преемственно молилась тысячелетие Русская Церковь.

Второе. Россия как зеницу ока призвана хранить Святое Православие во всей чистоте, завещанное нам святыми нашими предками.

Третье. Свято хранить церковнославянский язык — святой язык молитвенного обращения к Богу.

Четвёртое. Церковь зиждется на семи столпах — семи Вселенских Соборах. Грядущий VIII Собор страшит многих, да не смущаемся этим, а только спокойно веруем в Бога. Ибо если будет в нём что-либо несогласное с семью предшествующими Вселенскими Соборами, мы вправе его постановления не принять».1,2

1Архимандрит Иоанн (Крестьянкин). Проповеди. Изд-во «Правило веры», 1995, с. 325-334; Московское подворье Свято-Успенского Псково-Печерского монастыря.

2Проповеди. Псков, 2001, с. 409.

 

  МИТРОПОЛИТ  ПСКОВСКИЙ  И  ВЕЛИКОЛУКСКИЙ

  

 

 

Члены Епархиального совета:

 Наместник Свято-Успенского

Псково-Печерского монастыря                         АРХИМАНДРИТ  ТИХОН (СЕКРЕТАРЕВ)

 

Настоятель Свято-Троицкого

кафедрального собора г. Пскова                       ПРОТОИЕРЕЙ    ИОАНН  МУХАНОВ

 

Ректор Псковского Духовного училища          ПРОТОИЕРЕЙ  ВИТАЛИЙ  ГЕРУСОВ

 

Проректор Псковского Духовного училища   ПРОТОИЕРЕЙ  АНДРЕЙ  ВАХРУШЕВ

 

Секретарь Псковского Епархиального

управления                                                          СВЯЩЕННИК  ВЛАДИМИР  МИРОНОВ  

 

http://www.pskov-eparhia.ellink.ru/browse/show_news_type.php?r_id=6765

 

Книжная новинка: «Церковнославянский язык в богослужении Русской Православной Церкви»

30.05.2012


КНИЖНАЯ НОВИНКА!

Церковнославянский язык в богослужении Русской Православной Церкви.
Сборник / Сост. Н.Каверин. — М.: «Русский Хронографъ», 2012. — 288 с.

Рекомендовано Издательским Советом
Русской Православной Церкви
ИС 12-120-2114


 

В предлагаемом читателю сборнике публикуются статьи, посвященные непреходящей духовной ценности церковнославянского языка как части церковного предания. В книге обосновывается недопустимость модернизации церковнославянского языка и русификации богослужебных текстов, а также содержатся статьи, посвященные проблемам реформации церковнославянского богослужения ХХ и ХХI веков.
Во исполнение слов Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Кирилла, сказанных на Архиерейском Соборе 2011 года, в сборнике обсуждаются Проекты Межсоборного присутствия, касающиеся важнейшей стороны духовной жизни Русской Православной Церкви, – церковнославянского богослужения. В первую очередь рассматривается проект «Церковнославянский язык в жизни Русской Православной Церкви XXI века».

 * * *

 

Предисловие к сборнику

Предлагаемый читателю сборник о церковнославянском языке в богослужении Русской Православной Церкви и попытках его реформации содержит статьи, посвященные дискуссиям о богослужебном языке, разгоравшимся на протяжении последних ста лет. Богослужение составляет душу церковной жизни, и таковым оно является в понимании православного русского народа, для которого сама жизнь Церкви равнозначна тому, что совершается в храме. Православное церковнославянское богослужение – это один из главных способов выражения любви к Богу, молитвенного общения с Ним и незаменимая школа для усвоения высших форм святоотеческого богословия и духовного опыта.

* * *

15 июня 2011 года в Красном зале кафедрального соборного Храма Христа Спасителя под председательством Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Кирилла проходило заседание президиума Межсоборного присутствия Русской Православной Церкви.

В ходе заседания президиума были, в частности, рассмотрены проекты документа «Церковнославянский язык в жизни Русской Православной Церкви XXI века» и «Проект научного переиздания Триодей в редакции Комиссии по исправлению богослужебных книг при Святейшем Правительствующем Синоде (1907–1917)».

Рассмотрев проекты, президиум Межсоборного присутствия постановил разослать их в епархии Русской Православной Церкви для получения отзывов и опубликовать с целью дискуссии.

Святейший Патриарх Московский и всея Руси Кирилл, выступая на Архиерейском Соборе Русской Православной Церкви 2 февраля 2011 года, сказал: «Считаю широкое обсуждение актуальных вопросов церковной жизни необходимым. В современных условиях затруднительно подробно, на протяжении многих дней обсуждать возникающие вопросы на Архиерейских и Поместных Соборах. Вместе с тем современные технологии позволяют нам вовлекать в дискуссию широкие круги церковного сообщества. Мы и дальше будем стремиться к осуществлению одной из основных идей, легших в основу создания Межсоборного присутствия, – к советованию епископата с Полнотой церковной, ибо “кто слушает совета, тот мудр” (Притч. 12, 15)».

* * *

Как справедливо отмечает в своей статье известный современный пастырь – протоиерей Сергий Правдолюбов, «проект, предложенный ныне на обсуждение, затрагивает не частные вопросы исправления церковнославянского языка и прояснения якобы “непонятных” мест церковнославянского богослужения. Это – начало процесса разрушения православной традиции во всех сферах церковной жизни, – в богослужебном языке, в литургическом уставе, в церковном Предании. Остановить этот разрушительный поток обновлений и “реформ” будет крайне трудно и даже, пожалуй, невозможно. Сегодня решается один из ключевых вопросов нашей церковной жизни – вопрос о том, дерзнем ли мы сделать первый шаг по пути пренебрежения многовековыми устоями нашей Матери-Церкви, дерзнем ли встать на путь погибельный – на путь обновленчества...

Не удивительно, что эта национальная твердыня, удерживающая духовные и культурные основания русского народа, сейчас терпит нападения и подвергается великой опасности. Можно с уверенностью сказать, что “незаметное” подтачивание церковнославянского языка изнутри гораздо более опасно, чем полный перевод богослужения на русский язык, ибо последнее, несомненно, сразу оттолкнет большинство верующих, а первое (т. е. русифицированный “новославянский”) может быть замечено ими не сразу».

В Окружном послании Единой, Святой, Соборной и Апостольской Церкви ко всем православным христианам (1848) говорится, что «хранитель богопочитания (ὑπερασπιστὴς τῆς ϑρησϰείας) у нас есть самое тело Церкви, т. е. самый народ, который всегда желает сохранить веру свою неизменною и согласною с верой отцов его». К сожалению, в обсуждении «Проектов» не участвует большинство православных, которые просто ничего не знают о готовящейся русификации богослужения. Дело в том, что дискуссия по столь важной теме, как упрощение и русификация церковнославянского языка, была доступна, фактически, только пользователям блогосферы. Однако, церковная полнота включает прихожан многих тысяч православных храмов, в том числе и множество людей, не владеющих компьютерными технологиями.

Введение новых русифицированных богослужебных текстов может быть воспринято как насилие над душой православного человека, ибо с церковнославянскими богослужебными текстами неразрывно связана традиция молитвы, т. е. человеку придется молиться иначе. А это значит, что будет прервана благодатная духовно-мистическая молитвенная связь со многими поколениями наших благочестивых предков, молившихся на протяжении многих столетий в православных храмах на церковнославянском языке.

Отказ от церковнославянского языка, – языка православного богослужения и книжности, сформировавшего наш народ как нацию, неизбежно приведет к тому, что мы потеряем самих себя и ослабим объединяющую нас духовную силу. Ибо церковнославянский язык – это фундамент, на котором зиждется здание нашей духовности, культуры, традиций, нашей национальной сущности.

В связи с опубликованным «Проектом научного переиздания Триодей в редакции Комиссии по исправлению богослужебных книг при Святейшем Правительствующем Синоде (1907–1917)» авторы сборника отмечают следующее: есть основания опасаться, что в практику нашего богослужения войдут новые тексты Триоди Постной и Цветной, отличающиеся не в лучшую сторону от ныне используемых при богослужении.

Можно опасаться, что русификация церковнославянских текстов, предлагаемая народу церковному проектами Межсоборного присутствия, станет той «промежуточной стадией» богослужебного языка, с которой сильно ускорится и облегчится окончательный переход богослужения на язык русский. Если русское богослужение никогда не укоренится в русском православном народе, то «новославянские» тексты могут быть приняты скорее: пройдет какое-то время, пока верующие поймут, что молятся они уже не на возвышенном церковнославянском, а на упрощенном, русифицированном варианте церковнославянского языка редакции Комиссии архиепископа Сергия (Страгородского).

Для молитвы требуется в первую очередь не исправление труднопонимаемых слов и выражений, а совсем иное. Человек не одним умом молится Богу. Прежде всего он должен молиться духом – наше «поклонение в духе и истине». А это может дать только благодать Божия, а не исправление слов. «Духовный слух нужен входящим в храм и стоящим в нем во время Богослужения. Имеяй уши слышати, да слышит (Мф. 13, 9), говорит Господь. Без духовного слуха служба может остаться безплодною для души; нужен духовный разум, сердце, очищенное покаянием от страстей житейских», – писал святой праведный Иоанн Кронштадтский.

Итак, постижение богослужения не должно ограничиваться рациональным аспектом (передача и поиск смыслов, понимание текстов), хотя и это важно. Но прежде всего богослужение постигается на мистическом уровне, от сердца, молитвенно. Намоленные церковнославянские молитвы сопоставимы с намоленными древними иконами. Что касается «устаревших» и «непонятных» слов и выражений, то совершенно очевидно, что они встречаются не так уж часто и на общем фоне любимого нашим народом церковнославянского богослужебного языка являются единичными.

Протоиерей Сергий Правдолюбов в своей статье пишет: «Служба – это не лекция, обращённая к нам, а наше молитвенное обращение к Богу, которому мы учимся годами. Вопрос понимания службы, это не филологический и не лингвистический вопрос, это вопрос духовный. Кроме того, есть немалые основания опасаться, что “поновление” церковнославянских малопонятных слов не остановит этот, так сказать, научно-лингвистический и духовный “прогресс”: это стремление к “пониманию смысла богослужения” не имеет предела и поновляться будет уже обновленное, будут устраняться любые “преграды” до тех пор, пока реформаторы не добьются своей заветной цели – службы на русском языке и полномасштабной реформы православного богослужения

Богослужебные тексты содержат в себе всю полноту православного вероучения, и их язык может и, наверное, должен совершенствоваться для достижения максимально возможной выразительности. Однако это дело настолько тонкое и деликатное, что трудно даже представить себе, кто бы сейчас за него мог взяться. Для такой работы мало знать грамматику славянского языка, надо ещё быть знатоком церковного устава и греческого языка, разбираться в византийском стихосложении и поэтике, обладать профессиональной музыкальной культурой. Но и этого недостаточно. Надо быть глубоко укорененным в Православной Традиции, в церковном Предании, и быть их действенным защитником. Но самое важное – надо любить церковнославянское богослужение и дорожить церковнославянским языком как неоценимым сокровищем! Однако, мы вправе сомневаться, что ответственное дело исправления отдельных слов наших богослужебных книг будет возложено на людей, дорожащих церковнославянским языком. Складывается впечатление, что заниматься “новой книжной справой” будут в основном те, кто относится к церковнославянскому языку весьма критично. А посему любая значительная книжная справа сейчас несвоевременна, и нужно ограничиться составлением подстрочника к тем словам и предложениям, которые на слух могут показаться непонятными и невразумительными. Их церковнославянские синонимы и следует поместить внизу соответствующих страниц богослужебных книг, как это имеет место сейчас в Псалтири».

В наше время, когда народ переживает и духовный, и экономический кризис, богослужебные реформы неизбежно вызовут смущение в народе Божием, и у монашествующих, и у клириков. Мы надеемся, что в это сложное время Святейший Патриарх Кирилл будет как зеницу ока хранить единство своей паствы и не допустит необдуманных и смущающих народ Божий реформ. Именно об этом Его Святейшество говорил в своей речи после интронизации.

Наш долг – бережно хранить драгоценную жемчужину нашей Православной Церкви – церковнославянское богослужение, которое уже более тысячи лет просвещает русский православный мiр и души верующих и является неотъемлемой частью церковного Предания Русской Церкви.

* * *

В I-й части предлагаемого читателю сборника публикуются статьи как дореволюционных, так и современных авторов, раскрывающие непреходящую ценность церковнославянского языка и обосновывающие недопустимость модернизации и русификации церковнославянских богослужебных текстов.

Во II-й части помещены статьи, посвященные проблемам богослужебного реформаторства ХХ века.

В III-й части сборника во исполнение слов Святейшего Патриарха Кирилла о свободной дискуссии и обсуждении Проектов Межсоборного присутствия, касающихся важнейшей стороны духовной жизни Русской Православной Церкви – церковнославянского богослужения, публикуются статьи, рассматривающие эти проекты, и в первую очередь Проект «Церковнославянский язык в жизни Русской Православной Церкви XXI века».

 

СОДЕРЖАНИЕ

Часть I

Василий Певницкий. О церковно-богослужебном языке

Константин Победоносцев. О реформах в нашем богослужении

Архиепископ Никон (Рождественский). Ценим ли мы свое сокровище?

Архиепископ Никон (Рождественский). Славянский язык — родная стихия нашей церковности

Архиепископ Никон (Рождественский). Берегите основные начала церковной жизни

Священномученик Андроник (Никольский). Нужно ли переводить на русский язык православное богослужение?

Лев Парийский. О церковнославянском языке в русском православном богослужении

Дмитрий Лихачев. Русский язык в богослужении

Протоиерей Валентин Асмус. О церковнославянском языке

Александр Камчатнов. Сакральный славянский язык в Церкви и культуре

Дмитрий Мамонов. О языке Богослужения

Архимандрит Рафаил (Карелин). О мистической красоте церковного языка

Николай Каверин. Церковнославянский язык – это наш язык для беседы с Богом

Священник Георгий Селин. И весь живот наш Христу Богу предадим

Наталия Афанасьева. Сокровищница церковного слова

Наталия Афанасьева. О «певческом» переводе Херувимской песни на русский и украинский языки архиепископа Тульчинского и Брацлавского Ионафана (Елецких)

 

Часть II

Протоиерей Константин Буфеев. Патриарх Сергий, обновленчество и несостоявшаяся реформация Русской Церкви XX века

Николай Каверин. Кто в начале ХХ века отвергал опыт использования русского языка в богослужении?

 

Часть III

Протоиерей Сергий Правдолюбов. Ради мира церковного проект о церковнославянском языке следует снять с рассмотрения

Протоиерей Владимир Чувикин. «Книжная справа сейчас несвоевременна»

Священник Сергий Ванюков. Реформа богослужебного языка может привести к непоправимым последствиям

Наталия Афанасьева. О Проекте документа «Церковнославянский язык в жизни Русской Православной Церкви XXI века»

Николай Каверин, Георгий Коробьин. О «Проекте Межсоборного присутствия о научном переиздании Триодей в редакции Комиссии по исправлению богослужебных книг при Святейшем Правительствующем Синоде (1907–1917)»

Александр Камчатнов. Горé имеем сердца, или Еще раз к вопросу о языке богослужения

Протоиерей Константин Буфеев. Несколько доводов против русификации богослужения

Протоиерей Олег Сирко. Приносящие чуждый огонь

Архимандрит Рафаил (Карелин). Заметки к статье Кирилла Мозгова о переводе церковнославянских текстов на русский язык, опубликованной на сайте Богослов.ру

 

Приложение

Духовенство Московской епархии высказалось за недопустимость деградации церковнославянского языка вследствие его русификации

Епархиальный совет Псковской епархии: «Вопрос исправления богослужебных текстов необходимо снять с повестки обсуждения»


 

Николай Каверин


 

Благодатный Огонь; раздел «Библиотека»

 

Опасное навязывание Русской Православной Церкви замены церковнославянского языка на подозрительный эклектичный язык

болгарская современная икона свт. Евфимия Тырновского, патриарха Болгарского (XIVв.), создателя знаменитого центра славянской книжности в Тырново

 

 

Комментарий на документ «Церковнославянский язык в Русской Православной Церкви»

Прежде всего мы хотели бы отметить, что предлагаемый текст критического комментария на предлагаемый для обсуждения документ «Церковнославянский язык в РПЦ» (далее «Проект») направлен на то, чтобы обратить внимание церковного Священноначалия Русской Православной Церкви, епископат и клир на те серьёзные недоработки и, на наш взгляд, имеющиеся серьёзные ошибки в документе, который в будущем станет авторитетным церковным документом. Мы считаем, что любой документ общецерковной важности должен быть составлен без всяких предубеждений, личностных пристрастий и предвзятых мнений. В противном случае, неверные положения и выводы такого документа нанесут по Русской Церкви серьёзный и ощутимый удар, а для многих образованных людей такого рода документ станет предметом серьёзных нареканий в адрес самой Русской Православной Церкви, и, прежде всего, её Священноначалия. Мы надеемся, что наш критический комментарий найдёт должный отклик у Священноначалия, даст возможность осознать необходимость существенного, критического и детального пересмотра уже принятого «Проекта документа».

Если же этого не произойдёт, то мы будем вынуждены считать, что обсуждаемый «Проект документа» является ни чем иным, как опасной попыткой форсировать осуществление очень серьёзного переворота в Русской Церкви.

  1. Прежде всего мы хотели бы обратить на вводную часть документа (1). Мы считаем недостаточным в начале документа церковной важности ограничиваться лишь следующим заключением о роли церковнославянского языка: «Церковнославянский язык представляет неотъемлемую часть традиции Русской Церкви». В документе необходимо обязательно подчеркнуть и отметить, что церковнославянский язык является сейчас языком исключительно богослужебным. При этом на протяжении всего средневековья этот язык был литературным языком. (Б. А. Успенский, История русского литературного языка (XI-XVII вв), Munchen, 1987, с. 23) Его принято называть старославянским (древнеславянским), он восходит к деятельности святых равноапостольных Кирилла и Мефодия. Этот язык никогда не был разговорным, а чисто литературным (В. В, Виноградов, А. А, Шахматов, А. И. Соболевский, Н.И Толстой, Б. А. Успенский) и богослужебным, т.н. письменно-литературный или древнеславянский литературный язык (акад. Н. И. Толстой, Н. А. Мещерский, М. М. Копытенко).

 

  1. Считаем совершенно неверным в «Проекте» делать смещение акцентов с богословия на чистую лингвистику в следующей фразе: «Он (т. е. церковнославянский язык) вобрал в себя многие черты древнегреческого языка — язык Нового Завета и святых отцов — и особенности живой речи древних славян...».

Если говорить о древнеславянском языке святых равноапостольных Кирилла и Мефодия, то следовало бы, прежде всего подчеркнуть, что сами равноапостольные братья и их ближайшие ученики фактически создавали новый духовно и богословски обогащённый славянский язык. И это касается перевода не только Евангелия, но и других богослужебных книг. «Для того, чтобы слово Евангелия могло быть верно и точно передано на славянском языке, — подчёркивает известный ученый в области славистики проф. А. - Э. Н. Тахиаос, — требовалось создать огромное количество отвлечённых существительных и прилагательных, а также составных слов, которых почти не существовало в тогдашнем славянском языке. Эти слова и понятия строились непосредственно по образцам, представленным богатой греческой речью... таким образом, из языковой сокровищницы греческого языка было взято несметное богатство и передано славянам как вневременной и вечный дар, навсегда наложивший печать своего присутствия на их язык». (А. - Э. Тахиаос. Святые братья Кирилл и Мефодий просветители славян. Сергиев Посад 2005, с. 110).

  1. Поскольку данный документ является церковным, то в нём важно отметить и то, что над созданием этого языка, переводами занимались выдающиеся ученики свв. Равноапостольных Кирилла и Мефодия, такие как св. Наум, Горазд, Ангеларий и др, а в особенности Климент Охридский, а они были людьми, которые просияли своей святостью, соединённой с учёностью того времени. А свт. Климентом была создана целая Охридская школа, которая занималась переводами на славянский греческих текстов. Именно эти переводы впервые и попадают в Россию. (Ф. -Э. Н. Тахиаос. Указ. сочин, стр.165-168)

  2. Учитывая духовно-историческую канву создания церковнославянского языка как языка молитвы, общения человека с Богом, как языка богословия во всём объёме понимания этого слова в святоотеческой богословской мысли, мы считаем обязательным учитывать следующие суждения архимандрита Софрония (Сахарова): «Язык человеческий предназначается для выражения реальностей различных планов: есть житейский план — естественных потребностей; есть близкий к нему, но всё же отличимый — примитивных душевных чувств и страстей; есть язык политической демагогии; есть научный, философский, язык поэзии; наконец, наивысший из всех — язык Божественного Откровения, молитвы, богословия и других отношений между Богом и людьми —Литургический.

Отвлечённое познание о бытии имеет метафизические корни; сюда относится наука, философия, и прежде всего Богопознание. Слова, выражающие вышеуказанные роды познания, так же, как и Имена Божии, исходят из умной сферы, метафизической. В то же время им свойственно вызывать в уме или сердце различные реакции, и в этом смысле они являются «условными рефлексами», носящими характер непосредственный, автоматический.

Каждому языку поставляется задача: ввести слушателя или читателя в ту область, к которой данный язык принадлежит. Учитывая «условно-рефлективную» энергию слов, мы должны особенно большое внимание отдать литургическому языку, призванному порождать в умах и сердцах молящихся ощущение иного мира, высшего. Это достигается наличием имён и понятий, принадлежащих исключительно Божественному плану; а также употребление небольшого количества специфических форм выражения.

Славяне промыслительно одарены благословенным языком, служившим веками для богослужения, Священного Писания и молитвы, и никогда не низшим житейским нуждам, и даже не церковной литературе. Мы категорически убеждены в необходимости употребления сего языка в богослужениях; нет вовсе нужды заменить его языком повседневности, что неизбежно снизит духовный уровень и тем причинит неисчислимый ущерб.» («Видеть Бога как он есть», архм. Софроний (Сахаров))

  1. Мы считаем ошибочным и неверным утверждение «Проекта Документа», что «на протяжении своей истории церковнославянский язык... непрерывно развивался» как «и другие языки».

Будучи языком надэтническим изначально, церковнославянский (древнеславянский) язык имел совершенно иной путь становления и развития, нежели разговорные национальные языки. «Пути становления славянских национальных литературных языков определялись характером этнического самосознания и самопознания славянских народов в эпоху их национального возрождения, а история древнеславянского литературного языка была сопряжена с кирилло-мефодиевской культурно-религиозной традицией, с идеей славянской взаимности и единства.» (акад. Н. И Толстой. История и структура славянских литературных языков. М. Наука 1988., Церковнославянский и русский: их соотношение и симбиоз.// ВЯ. 2002, стр. 81-83)

Также необходимо оговорить факт наличия существенного отличия в принципах «развития» древнеславянского-церковного славянского и иных славянских языков. «История древнеславянского литературного языка, в отличие прежде всего от истории любого славянского языка (не литературного), — подчёркивает выдающийся отечественный славист академик А. Н. Толстой, — есть довольно последовательная смена периодов централизации (нормализации) и децентрализации (потеря строгости нормы и проникновение локальных явлений) в плане структурно-нормативном и миграция центров (воздействие народно-разговорных субстратов) в плане экстралингвистическом, т.е. в данном случае географическом. История древнеславянского языка, таким образом, представляется как процесс дискретный, при котором нормализация, как правило, вела к архизации языка, а история любого славянского языка (предмет исторической грамматики и исторической диалектологии) представляется как процесс более непрерывный, эволюционный». (Н И. Толстой. Взаимоотношение локальных типов древнеславянского литературного языка позднего периода (вторая половина XVI — XVII в, с. 53))

  1. Исторически этот язык был понятен всем славянским народам, не только южным и восточным, но и западным, и северным. Это был язык культуро-объединяющим. «Благодаря надэтническому функционированию, посреднической роли и параллельному употреблению с отдельными древними славянскими литературными языками, этот язык в общеславянской литературно-языковой ситуации во многие периоды своего развития занимал ключевые позиции, влияя на структуру и взаимоотношения литературных языков, на их стилистические возможности». (Н. И Толстой. Указ. Сочин.)

  2. В силу естественных тенденций старославянский язык подвергался изменениям. В него вносились переписчиками книг специфические изменения, в основном в области морфологии, не затрагивая лексику, имевшие характер влияния диалекта на сам чистый литературный язык. Что привело к появлению т. н. изводов старославянского языка. (А. И. Соболевский). Тем не менее нельзя считать, что разные изводы церковнославянского языка — это некое свидетельство о существовании серьезных между ними различий. Таковых не было. Более того, по ряду исторических обстоятельств, в связи с географическим смещением центров славянской книжности, существующие изводы церковнославянского языка оказывали своё влияние на древнеславянский язык, литературу и письменность. (Н. И.Толстой)

  3. Тем не менее, древнеславянский-церковнославянский язык в своей основе оставался мерилом для славянских диалектов. (Н. А. Мещерский. Древне-славянский — общий литературно-письменный язык на раннем этапе культурно-исторического развития всех славянских народов. ) И не столько «живая речь древних славян», как пишется в «Проекте» повлияла на формирование церковнославянского языка, сколько живая речь обогащалась за счёт этого языка, народный делся более духовным, гибким и глубоким. (А. - Э. Тахиаос. Указ. сочин.)

  4. В славянских странах, таким образом, сложилась под влиянием старославянского языка т. н. диглоссия, параллельное существование двух языков при котором литературный и разговорный язык не смешивались. В России диглоссия в строгом смысле слова просуществовала всю Киевскую эпоху вплоть до XVII столетия, когда диглоссия постепенно c XVII в. сменяется двуязычием. (Успенский Б. А История русского литературного языка (XI-XVII вв), Munchen, 1987, стр. 24-25, 31)

  5. Мы не можем согласиться с тем, что введение Иерусалимского устава в Русской Церкви во второй половине XIV столетия было чуть ли не самым важным фактором в «процессе создания новых богослужебных переводов», как это утверждается в «Проекте». Во-первых потому, что в XIV столетии Россия, составлявшая неотъемлемую часть православного мира, ориентированного на Византию, испытывала огромное культурное влияние со стороны Болгарии и Византии. Во-вторых, именно в это время славянский православный мир (Slavia Orthodoxa) стал свидетелем наиважнейших богословских споров-дискуссий вокруг учения свт. Григория Паламы. И в-третьих именно в это время исихазм в лице своих выдающихся представителей стал основной движущей силой для духовного Реннесанса славянского православного мира. (протопр. Иоанн Мейендорф. Культурные связи Визанитии, южных славян и России // История Церкви и восточно-христианская мистика..М. Стр.422-437, А. - Э. Н. Тахиаос. Указ. Сочин, стр. 192-204)

  6. В XIV столетии, благодаря просветительской деятельности св. патриарха Болгарского Евфимия, его ближайших учеников, составивших т. н. Тырновскую школу, а затем и Ресавскую, был совершен грандиозный и широкомасштабный труд — кодификация старославянского языка. Среди учеников и ближайших последователей свт. Евфимия был и св. Киприан митрополит Московский. Переводческая деятельность и переписывание книг на старославянском языке велась в двух крупнейших центрах православного славянского мира — Святая Гора Афон (монастыри Хиландар и Зограф), а также Болгарское царство (Тырновская и Преславская школа). (См. Сырку П. А «К истории исправления книг в Болгарии в XIV в.», т. 1, вып. 2. Литургические труды патриарха Евфимия Терновского" (СПб., 1890, А. -Э. Н. Тахиаос. Указ. Сочин.с. 176,)

  7. XIV столетие стало своего рода «Православным культурным Ренессансом» (Д. С. Лихачев, А. И. Соболевский) в славянском мире (Болгария, Сербия, Россия), когда проведенная кодификация старославянского языка создала правила и нормы для единого для славян языка. В этом отношении мы можем говорить о развитии старославянского языка. Тем не менее, сопоставительный анализ старославянского языка X-XII вв. и XIV столетия даёт право говорить не о развитии старославянского языка, а о его упрощении, унификации. Синтаксис церковнославянского языка был удалён от старо-болгарского языка и сближен с греческим языком. Был создан особый стиль «плетение словес», «стремление к славянизации лексики, сочетающееся с грецизацией синтаксиса». (Сырку П. А. Указ. Сочин., Григорий Цамблак, Похвально слово за св. Евтимий, Пентковская Т. В. Восточно-славянские и южнославянские переводы богослужебных книг в вв: Чудовская и Афонская редакция Нового Завета и Иерусалимский типикон, автореферат диссертации. М. 2009, с. 5). Именно в это время в России в силу того, что большую часть богослужебных книг составили книги, пришедшие в основном из Болгарии, появляется т. н. болгаро-русский извод, который был без каких-либо изменений усвоен русскими переписчиками. (Соболевкский. Славяно-русская палеография, гл. 7).

То есть не переход на Иерусалимский устав стал основным стимулом для активного развития «книжной справы» и активного развития книжности, а вплеск исихастской православной культуры. Именно на фоне и в русле исихазма развивается ка русская, так и болгарская и сербская книжность, просвещение. В русле богословия исихии, трезвения происходит и процесс кодификации церковнославянского языка. Что ещё раз подтверждает справедливость слов о. Софрония (Сахарова) о метафизической функции литургического языка, его небесную педагогию и водительство.

  1. Переводческая деятельность в России в XVI столетии имела свои интересные особенности. Сохранение и притом строгое положение диглоссии в России выставляло свои требования к литературному языку. Была выработана своего рода норма — не портить язык народными выражениями и словами, что считалось кощунством. (не следует книжные речи народными «обесчещать». См. Н. И. Толстой. История и структура славянских литературных языков. М., 1988, Взаимоотношение локальных типов древнеславянского литературного языка позднего периода., с. 56) В это время, благодаря трудам прп. Максима Грека, было заложен принцип книжной справы, основанный на грамматике. (В. М. Живов. Гуманистическая традиция в развитии грамматического подхода к славянским литературным языка в XV-XVII вв. // Славянское языкознание. XI Международный съезд славистов. Братислава, сентябрь 1993г. Доклады российской делегации. М. 1993, с. 111)

 

  1. Мы не можем согласиться с критическим тоном «Проекта Документа», который доминирует в оценке т. н. «Никоновской реформы». В особенности это касается такого высказывания: «редакции богослужебных текстов были призваны решить проблему соответствия перевода греческому оригиналу, но в ряде случаев чересчур прямолинейное, в ущерб славянской речи, воспроизведение особенностей греческого синтаксиса....».

В XVII столетии происходит процесс не изменения древнеславянского-церковнославянского языка, как следует из этого высказывания, а установление строгих грамматических правил и норм языка. Кроме того, важно помнить и о том, что в конце XVI и в самом начале XVII века в Западной Руси «были успешно применены... два способа нормализации древнеславянского языка — текстологический и грамматический», был создан уникальный текст Острожской Библии, ставший моделью-эталоном для языка канонических древнеславянских текстов позднего периода. (поздний восточнославянский извод) (Н. И. Толстой. Взаимоотношение локальных типов древнеславянского литературного языка позднего периода (вторая половина XVI — XVIIв, с. 73)). Это во-первых. А во-вторых, необходимо учесть уже нами ранее сказанное, что церковнославянский язык уже почти что изначально был языком, в основе которого лежал и синтаксис греческого языка, а также много слов-заимствований. В третьих, как подчёркивает В. Н. Живов, принципы грамматической справы были усвоены и бережно сохранены и при исправлении книг во времена патриарха Никона. (Живов. Указ. Сочин., стр.112) «Принципы и конкретные параметры справы, проведенной Максимом, находят продолжение в деятельности никоновских и послениконовских справщиков».

Относительно прямолинейного перевода с греческого языка в ущерб пониманию необходимо также вспомнить о том, что говорил прп. Максим о трудности постижения богослужебных текстов. Они требовали «остроты ума» и «совершенного научения яже грамматикии и пиитикии и риторики самыя философии». Человек, не обладающий должным подготовительным образованием «не может прямо и совершено ни же разумети пишемая, ни же преожити я на их язык». (Цит. По В. М. Живов, с.114).

В период никоновской справы возникает новый подход к тексту, который принято называть в славистике «учёным». То есть церковнославянский текст в глазах справщиков теряет свою «священность». Несомненную ценность для опровержения высказанного в «Проекте» представляет собой полемика Афанасия Холмогорова (1689г.) со старообрядцами. Именно он указывал на необходимость редактирования прежних переводов, как трудно понятных в силу того, что греческий язык является «мудрым». И эта трудность преодолевается лишь постепенно, лишь поколениями книжников, которые должны «исправити лучше. Ибо егда больши людей разумных, больше единаго смыслят». (Цит. По В. М. Живов. Указ. Сочин., с. 115.)

 

  1. В XVII и XVIII столетиях, в период средоточия славянской православной культуры в Москве, начинается последний по времени процесс влияния церковнославянского (древнеславянского) языка русского извода на письменную языковую культуру южных славян. (Н. И. Толстой. История и структура славянских литературных языков. М., 1988).

 

  1. Исходя из специфики и особенности древнеславянского-церковнославянского языка как надэтнического и общего для славянских народов, составлявших т. н. Slavia Orthodoxa, его особенности развития, во многом принципиально не схожими с обычными разговорными языками, мы считаем несомненно ошибочным утверждение «Проекта Документа...» о том, что этот язык следует упрощать путем устранения греческого синтаксиса. Мы ещё раз напомним, что:

  • в период культурного Реннесанса XIV-XV веков в России был усвоен язык в кодификации Тырновской школы и т. н. греческий синтаксис не мешал.

  • Более того, мы приведём в качестве важного свидетельства о неотъемлемости этого «греческого синтаксиса» от церковнославянского языка важное заключение академика Н. И Толстова: «Отличие, однако, состояло в том, что церковнославянский язык не был языком материнской культуры, подобно языку арабскому или латинскому, а был языком особым. Византийская культура была представлена в славянских странах не греческим языком, а языком, близким для всех славянских стран, хотя всё же приподнятым над народными, не сливавшимся с ними. Вот почему славянская «рецензия» византийской культуры была ближе к народным культурам славянских стран, чем культуры латиноязычная и арабоязычная.
        Общий для всех славянских, а отчасти и на славянский литературный язык «высокой» литературы, так называемый (Конрад Н. И. Запад и Восток. С. 499. Изд. 2-е. С. 4J5. ) церковнославянский (я употребляю это название как вошедшее в русский язык и поэтому не могущее быть произвольно изменённым), был языком национальным, болгарским по своему происхождению и наднациональным по своей функции, по выполняемой им роли. Благодаря своей болгарской основе этот язык был понятен повсюду среди славян гораздо лучше, чем латинский, арабский, санскрит, персидский или вэньянь среди объединяемых ими стран. И в этом опять-таки громадная заслуга Кирилла и Мефодия.» (История русского литературного языка)

  1. Отсюда вытекает и абсолютная недопустимость введения богослужения на национальных языках славянского происхождения (украинский, белорусский, русский), что приведёт к уничтожению не только понимания уникальности церковнославянского языка, его культурно-объединительного характера для Slavia Orthodoxa, православного славянского единства, но неизбежно приведёт к вульгаризации богослужения, окончательному уничтожению принципа культурно-языкового двуязычия, а также усилению процесса раскалывания межславянского православного единства. А именно именно это и предполагает II позиция предлагаемых перспективных задач «Проекта».

  2. Мы считаем совершенно необоснованным проведение в наши дни активной русификации церковнославянских богослужебных текстов, и это прежде всего касается создания новых богослужебных последований, где тексты навязчиво пестрят русизмами, а не славянизмами, где полностью предан забвению синтаксис церковнославянского языка. Эта тенденция варварским способом разрушает тот традиционный принцип отношения к церковнославянскому языку и тексту, который культивировался нашими предками на протяжении более чем восьми столетий.

  3. Поэтому совершенно неоправданным выглядит попытка «Проекта Документа» оправдывать предлагаемую им «ревизию» церковнославянского языка на основании «рекомендаций» свт. Феофана Затворника. Следовало бы обратить внимание на то, что свт. Феофан, являясь прекрасным знатоком древнегреческого языка и русского литературно-богословского языка, ограничивается лишь советом о новом переводе на славянский язык, а не о замене его на никогда не существовавший прежде язык. Свт. Феофан не поднимает вопроса о синтаксисе, о якобы неприемлемости «копирования с греческого». Его рекомендации ограничиваются лишь поиском лексической замены непонятных слов на более понятные.

  4. Мы не согласны с утверждением «Проекта» о приемлемости перевода Постной и Триоди в новой редакции, созданной Синодальной комиссией под председательством архиепископа Сергия (Страгородского), поскольку эти переводы по ряду объективных причин приняты не были и не получали церковного благословения. (протоиерей К. Буфеев. Патриарх Сергий, обновленчество и несостоявшееся реформа Русской Церкви XX века. // Благодатный огонь № 5, 2011)

  5. В качестве предлагаемых мер по усовершенствованию понимания церковнославянского языка верующими мы хотели бы сделать также следующие предложения :

  • Ввести в качестве обязательных предметов в духовных школах РПЦ предметы: «история церковнославянского языка», «палеография церковнославянского языка», «палеография греческих и славянских рукописей», глубокий курс «православной аскетики».

обязать монастыри РПЦ, приходы РПЦ:

  • бесплатно раздавать листы с церковнославянской азбукой,

  • издавать и бесплатно распространять пояснительные краткие словари богослужебной лексики,

  • издавать большими тиражами для раздачи народу жития святых равноапостольных Кирилла и Мефодия

  • издавать и бесплатно, либо на пожертвования — сжатые богослужебные руководства по богослужению с параллельным текстом на церковнославянском и русском языках (избранные песнопения вечерни, утрени, малого повечерия, псалмов, вечерних и утренних молитв)

  • содействовать повышению уровня восприятия смыла праздников — публикация разъяснительных проповедей и комментариев на главные праздники

  • выпустить краткие истории церковнославянского языка и его роли в истории русской культуры.

20. Необходимо также осознать и то, что сам подход к «справе» богослужебного языка и богослужебных текстов, который предлагается «Проектом», в своей основе является нецерковным. Он должен выстраиваться на тех принципах, которые были положены свт. Евфимием Тырновским, патриархом Болгарским: на культуре аскетики-исихии и культуре богословско-философской образованности.

21. Мы предлагаем, учитывая реалии нашего времени (серьёзный духовный упадок в РПЦ, неспособность обеспечить предполагаемый проект достойными, глубокоцерковными и высокой квалификации научными кадрами), документ «Церковнославянский язык в РПЦ» заморозить. Но при этом вести активные действия, направленные на широкое ознакомление с церковнославянским языком широких слоев верующих людей.

22. В связи с недавно опубликованной статьей протоиерея Сергия Правдолюбова «Ради мира церковного...», мы хотели бы выразить свою полную поддержку выраженным в этой статье взглядам.

 

Редакция и редакционный совет «Православного Апологета», 2011 г.

председатель редакционного совета Виталий Липатов.



Подписка на новости

Последние обновления

События