Русская Православная Церковь

ПРАВОСЛАВНЫЙ АПОЛОГЕТ
Богословский комментарий на некоторые современные
непростые вопросы вероучения.

«Никогда, о человек, то, что относится к Церкви,
не исправляется через компромиссы:
нет ничего среднего между истиной и ложью.»

Свт. Марк Эфесский


Интернет-содружество преподавателей и студентов православных духовных учебных заведений, монашествующих и мирян, ищущих чистоты православной веры.


Карта сайта

Разделы сайта

Православный журнал «Благодатный Огонь»
Церковная-жизнь.рф

Государство

Митрополит Иоанн (Снычев) о Православном Царе



Да, государством должен править Помазанник Божий, монарх. Но не станет ли призванный впопыхах, без должного духовного разумения и соборного рассмотрения царь тем, от кого предостерегает нас апостол, о котором сказано в Апокалипсисе? Таковы мои опасения, но они не отменяют того очевидного факта, что для пользы России необходимо, чтобы Русское государство возглавил человек глубоко верующий, православный, пребывающий в духовном единстве с народом, составляющий с народным телом одно целое.

Фигура Помазанника Божия, Русского Православного Царя есть… видимый символ признания русским обществом своего промыслительного предназначения, живая печать Завета, олицетворение главенства в русской жизни Заповедей Божиих над законами человеческими. Отсюда, кстати, и самодержавный характер царской власти — не земной, но небесной, по слову Писания: «Сердце царя — в руце Господа… Куда захочет, Он направляет его» (Притчи 21:1).

Помазанник Божий, он свидетельствует собой богоугодность государственной жизни народа, является той точкой, в которой символически соединяются небо и земля, Царствие Божие и человеческое. В своем царском служении он «не от мира сего», и поэтому перед ним, как перед Богом, все равны, и никто не имеет ни привилегий, ни особых прав. «Естеством телесным царь подобен всякому человеку. Властию же сана подобен… Богу. Не имеет бо на земли вышша себе. Подобает убо (царю) яко смертну, не возноситися, и, аки Богу, не гневатися… Егда князь беспорочен будет всем нравом, то может… и мучити и прощати всех людей со всякою кротостию», — говорится в одном из сборников второй половины XVI века.

Русский Государь не есть царь боярский. Он не есть даже царь всесословный — то есть общенародный. Он — Помазанник Божий.

Верховная власть православного Государя одновременно есть покровительница народных святынь и гарантия политической стабильности общества, непреодолимая преграда на пути разрушительных партийных склок, вернейшая защита России от безпредела амбициозных и властолюбивых политиканов, рвущих страну на части во имя удовлетворения своих сребролюбивых и тщеславных вожделений.

НАЧАЛО КОНЦА РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ

Протоиерей Владислав Цыпин

 

 

100 лет назад, в конце февраля – начале марта 1917 года, произошли события, которые в молниеносно короткий срок изменили государственный строй России и послужили запалом для смуты, превзошедшей по масштабу потрясений ту, которую наша страна пережила и преодолела тремя веками раньше. Эти события названы были Февральской революцией. Разрушение Российского государства, начатое в феврале 1917 года, продолжалось в течение еще нескольких лет, сопровождалось чредой государственных переворотов, среди которых обыкновенно выделяют тот, что пришелся на октябрь 1917-го, но начало катастрофе положено было все-таки не в октябре, а в феврале.

Что именно произошло в эти последние зимние дни 1917 года? В историографии сложилась традиция вести отсчет революции с 23 февраля (8 марта), когда в Петрограде на фоне массовых забастовок состоялись протестные демонстрации, среди участников которых особенным буйством отличились женщины, возмущенные тем, что им пришлось подолгу простаивать в очередях («хвостах», как говорили тогда) за хлебом и многим из них этот хлеб не достался: из-за снежных заносов возникли транспортные трудности с доставкой муки в столицу. 24 февраля в газетах появилась официальная информация о том, что хлеба в Петрограде достаточно, что военное интендантство выделило из своих запасов муку для продажи, но волнения не улеглись: демонстрации продолжались и под влиянием оппозиционных и радикальных партийных агитаторов приобретали политическую направленность – появились лозунги «Долой самодержавие!» и «Долой войну!». В демонстрациях, как всегда, участвовали и распропагандированные рабочие, и радикально настроенные студенты, и профессиональные революционеры из разных партий. В столице и раньше, несмотря на то, что шла война, устраивались подобные акции, полиции, однако, удавалось справиться с волнениями, не давая им перерасти в мятеж, но в февральские дни 1917 года полиция оказалась бессильна навести в городе порядок. Демонстранты вступали в драку с полицейскими и, превосходя их числом, во многих случаях избивали и калечили их. Для восстановления порядка из казарм было выведено несколько частей петроградского гарнизона, однако в ряде случаев солдаты отказывались выполнять приказы по разгону буйствовавших демонстрантов.

Когда императору Николаю II доложили об опасном развитии событий в Петрограде, он адекватно оценил угрозу и срочно телеграфировал министру внутренних дел А.Д. Протопопову и командующему столичным военным округом генералу С.С. Хабалову: «Повелеваю завтра же прекратить в столице беспорядки, недопустимые в тяжелое время войны с Германией и Австрией». С самого начала войны и до конца своего правления святой царь Николай высшей целью считал достижение победы, подчиняя ей все другие соображения политического характера. Исполняя волю царя, генерал Хабалов приказал командирам полков и начальникам полицейских участков арестовывать зачинщиков демонстраций, а в крайних случаях при столкновениях с буйными демонстрантами применять огнестрельное оружие. Он сказал тогда: «Когда на флагах надпись “Долой самодержавие!” – никакой хлеб не успокоит». До сотни участников беспорядков было арестовано, в нескольких случаях полицейские и солдаты открывали огонь. Среди демонстрантов были десятки убитых и раненых. При этом, однако, умножились случаи неисполнения солдатами приказов своих командиров. Поэтому аресты произведены были и в воинских частях, но эти аресты не пресекли неповиновение нижних чинов приказам командиров, и в конце концов протестные настроения вылились в военный мятеж.

27 февраля (12 марта) взбунтовался Волынский полк. Этот день и есть начало революции

27 февраля (12 марта) взбунтовался лейб-гвардейский Волынский полк. Этот день и должен считаться началом революции, до тех пор разыгрывался ее пролог. Спичку к пороху поднес старший унтер-офицер Волынского полка Тимофей Кирпичников, который сагитировал солдат своей части не выполнять приказ о подавлении беспорядков. Один из участников бунта рядовой Константин Пажетных рассказывал позже в своих «Воспоминаниях» о том, что произошло тогда в казармах Волынского полка:

26 февраля «унтер-офицер Кирпичников прочитал нам приказ: завтра снова построить команду в 7 часов утра. В это время в темном отдаленном уголке казармы собрались восемнадцать человек из нижних чинов… и все восемнадцать… решили: завтра повернем все по-своему!.. 27 февраля в 6 часов утра команда в 350 человек уже была построена. Выступил Кирпичников, обрисовал общее положение и разъяснил, как нужно поступать и что надо делать. Агитации почти не потребовалось. Распропагандированные солдаты как будто только и ждали этого… В это время в коридоре послышалось бряцание шпор. Команда насторожилась и на минуту замерла. Вошел прапорщик Колоколов… Вслед за ним вошел командир Лашкевич. Все насторожились. Воцарилась тишина. На приветствие “Здорово, братцы!” грянуло “ура” – так мы раньше договорились… Лашкевич обращается к унтер-офицеру Маркову и гневно спрашивает, что это означает. Марков, подбросив винтовку на руку, твердо отвечает: “"Ура" – это сигнал к неподчинению вашим приказаниям!” Застучали приклады об асфальтовый пол казармы, затрещали затворы. “Уходи, пока цел!” – закричали солдаты…

 

 

Потеряв надежду усмирить команду, Лашкевич и Колоколов выбежали в дверь. В коридоре они встретились с прапорщиком Воронцовым-Вельяминовым, и все трое обратились в бегство. Марков и Орлов быстро открыли форточку в окне, уставили винтовки, и, когда тройка офицеров поравнялась с окном, раздались два выстрела. Лашкевич, как пласт, вытянулся в воротах… Весь отряд под командой Кирпичникова вышел во двор… Освободили арестованных с гауптвахты. Немедля послали делегатов в ближайшие команды с предложением влиться в нашу восставшую часть».

Унтер-офицер Кирпичников вскоре стал прославленным героем победившей революции. Он был произведен в подпрапорщики. Временное правительство чествовало его как «первого солдата, поднявшего оружие против царского строя». Генерал Л.Г. Корнилов лично вручил ему Георгиевский крест на красном банте. Князь Н.Д. Жевахов писал о нем: «…Я не видел человека более гнусного. Его бегающие по сторонам маленькие серые глаза, такие же, как у Милюкова, с выражением чего-то хищнического, его манера держать себя, когда, в увлечении своим рассказом, он принимал театральные позы, его безмерно наглый вид и развязность – всё это производило до крайности гадливое впечатление».

Князь Жевахов: «Определенно называлось имя английского посла сэра Бьюкенена как одного из главных руководителей революции»

Точно не известно, кто все-таки убил штабс-капитана Лашкевича. Эмигрантский писатель Иван Лукаш сообщал, что, по словам самого Кирпичникова, он только приказал Лашкевичу покинуть казарму, после чего солдаты «бросились к окнам, и многие… видели, что командир внезапно широко раскинул руки и упал лицом в снег во дворе казармы. Он был убит метко пущенной случайной пулей!» «Метко пущенная случайная пуля» – это, конечно, шедевр наблюдательности. Но убийство офицера и в самом деле могло быть делом провокаторов, не находившихся тогда в казарме. В любом случае провокаторы со стороны были замешаны в событиях тех дней. Как писал уже цитированный здесь свидетель событий князь Жевахов, «27 февраля… появились грузовики, развозившие по всем частям города революционные прокламации… Определенно называлось имя английского посла сэра Бьюкенена как одного из главных руководителей революции».

Ну а зачинщик военного мятежа Кирпичников плохо кончил. Превознесенный деятелями Февраля, он горой стоял за Временное правительство, и когда оно пало, он тщетно пытался сагитировать солдат выступить в его поддержку против большевиков. В ноябре 1917 года Кирпичников бежал от большевиков на Дон, где тогда формировалась Добровольческая армия. Но случайно или не случайно он попал в часть, которой командовал полковник А.П. Кутепов: в феврале 1917 года он был одним из последних офицеров, выполнявших волю Императора и участвовавших в противодействии взбунтовавшимся войскам гарнизона. Кутепов в своих «Воспоминаниях» передал состоявшийся у него тогда разговор с Кирпичниковым:

 

Кирпичников Тимофей ИвановичКирпичников Тимофей Иванович

«Однажды ко мне в штаб явился молодой офицер, который весьма развязно сообщил мне, что приехал в Добровольческую армию сражаться с большевиками “за свободу народа”… Я спросил его, где он был до сих пор и что делал, офицер рассказал мне, что был одним из первых “борцов за свободу народа” и что в Петрограде он принимал деятельное участие в революции, выступив одним из первых против старого режима. Когда офицер хотел уйти, я приказал ему остаться и, вызвав дежурного офицера, послал за нарядом. Молодой офицер заволновался, побледнел и стал спрашивать, почему я его задерживаю. “Сейчас увидите”, – сказал я и, когда наряд пришел, приказал немедленно расстрелять этого “борца за свободу”».

 

Тело расстрелянного Кирпичникова было брошено в придорожную канаву.

Между тем после убийства штабс-капитана Лашкевича для восставших солдат Волынского полка мосты были сожжены. За содеянное они, по законам военного времени, подлежали расстрелу, и терять им уже было нечего. Когда ранее демонстранты звали солдат, тех, кто, вероятно, сочувствовал им, присоединиться, солдаты отвечали отказом, резонно говоря: «Вы вернетесь к себе домой, а мы – под расстрел». Теперь, после убийства штабс-капитана, волынцы видели один для себя выход – побудить к мятежу другие полки столичного гарнизона. Агитация удалась в лейб-гвардии Павловском, затем в Литовском гвардейском полках и в других частях. В большинстве полков петроградского гарнизона настроение было примерно такое же, как и в Волынском полку.

В историографии, советской и либерального направления, февралистской, существует банальное и ложное объяснение этого рокового обстоятельства: мол, солдаты не хотели стрелять в своих товарищей и братьев, потому что сочувствовали им. Но до тех пор, в особенности в ходе провалившейся революции 1905–1907 годов, солдаты, за редкими исключениями, выполняли приказы по наведению порядка. И в ходе Великой войны в действующей армии проявления неповиновения были редки, фронтовики, верные присяге, воевали с врагом, как и в прошлые войны, проливая кровь за Веру, Царя и Отечество. А с другой стороны, когда в стране развязана была гражданская война, люди, вовлеченные в нее, в течение без малого трех лет куда как легко стреляли в своих братьев, похоже, не испытывая при этом особых угрызений совести, так что причина военного мятежа крылась вовсе не в мнимом пацифизме солдат и не в их мнимой классовой солидарности с бастовавшими питерскими рабочими.

Дело в том, что незадолго до этих событий по питерским гарнизонам пронесся верный слух, что командование собирается направить большую часть расквартированных в столице офицеров и солдат на фронт, заменив их военнослужащими, которые к тому времени уже два с половиной года находились под огнем противника на линии фронта. Такой размен вызывал недовольство и возмущение у нижних чинов петроградского гарнизона, чья участь до тех пор была не в пример отрадней, чем у фронтовиков. Участием в мятеже они заслужили славу героев революции, их чествовали и прославляли политики, временные министры и генералы. Когда же полгода спустя председатель Временного правительства А.Ф. Керенский попытался из-за трудной ситуации на фронте наконец отправить последний резерв – прижившихся в столице «героев» – на фронт, эти герои в большинстве своем стали на сторону той партии, которая давно уже вела антивоенную пропаганду и обещала «мир народам». Петроградский гарнизон сверг Временное правительство и вручил власть «миротворцам» – большевикам.

Через несколько часов после начала мятежа вся Выборгская сторона оказалась в руках восставших полков. Затем взбунтовавшиеся части по Литейному мосту переправились на левый берег Невы. Генерал С.С. Хабалов и военный министр М.А. Беляев сосредоточили надежные части в центре столицы. По их приказу отряд из 1000 офицеров и солдат под командованием полковника лейб-гвардии Преображенского полка А.П. Кутепова был направлен для разгона демонстрантов, в самый эпицентр бунта, но отряд увяз в многократно превосходившей его толпе, с которой смешались вооруженные мятежники, и вынужден был отойти.

К середине дня 27 февраля большая часть города оказалась в руках мятежников. В разных концах столицы слышалась стрельба. Солдаты убивали командиров, пытавшихся удержать их от мятежа, на улицах жертвами суда Линча пали сотни полицейских – городовых. Некоторые из них были зверски растерзаны в ходе «бескровной и великой» революции.

Под контролем мятежников оказался Таврический дворец, куда спешно прибыло несколько десятков депутатов незадолго до этого распущенной Императором Государственной Думы. Одни из них исполнены были тревоги и обескуражены, другие ликовали, третьи явным образом не понимали, что происходит и во что в конце концов выльется бурный ход событий. После короткого совещания перевозбужденных политиков решено было образовать «Временный комитет Государственной Думы» из наличного состава депутатов, принадлежавших к разным фракциям, под председательством М.В. Родзянко, который возглавлял распущенную Думу. В воспаленном воображении думцев, представлявших в основном кадетскую партию и «прогрессивный блок», возникла фантастическая идея, что волнения в Петрограде вызваны роспуском Думы и что эти волнения улягутся, когда возымеют успех, то есть Дума возобновит сессию в полном составе и принудит царя дать согласие на «ответственное министерство» – под этим слоганом подразумевалось формирование правительства, ответственного перед Думой, то есть из депутатов партии или блока партий, составляющих думское большинство, как это заведено у «взрослых» – в государствах зрелого парламентаризма. Обнаруженная в столь оригинальном взгляде на ситуацию степень хлестаковского самообольщения и политической слепоты, составлявших родовые черты классического российского либерализма, зашкаливала.

 

Торжественное заседание в Таврическом дворце, посвященное Первой Государственной Думе. Выступление председателя Государственной Думы М.В.Родзянко.27 апр 1917Торжественное заседание в Таврическом дворце, посвященное Первой Государственной Думе. Выступление председателя Государственной Думы М.В.Родзянко.27 апр 1917

 

Тогда же, 27 февраля, в Таврический дворец пришли освобожденные из тюрем и находившиеся на свободе политические деятели левого направления, к которым примкнули думские депутаты-социалисты: меньшевики и трудовики. Посовещавшись, они образовали «Исполнительный комитет Совета рабочих депутатов». Этот комитет разослал своих агентов по питерским заводам, с тем чтобы срочно провести выборы в состав самого совета по квоте: 1 депутат от 1000 рабочих. К 7 часам вечера скоропалительно избранные рабочие депутаты стеклись в Таврический дворец, ставший своего рода штабом революции. На своем первом заседании вечером 27 февраля совет, который вскоре потом, включив представителей мятежных частей питерского гарнизона, стал называться Советом рабочих и солдатских депутатов, избрал своим председателем меньшевика Н.С. Чхеидзе. Так в одном дворце водворились два явочным порядком образованных самочинных учреждения, каждое из которых претендовало на верховную власть или, по меньшей мере, на участие в ней: Временный комитет Государственной Думы и Петроградский Совет.

Вечером того же дня в Мариинском дворце заседал Совет министров во главе со своим председателем князем Н.Д. Голицыным. Министры, подавленные происходящим, не были в состоянии принять решения, которые бы переломили роковой ход событий. У них возникла иллюзорная надежда, что делу может помочь отставка министра внутренних дел А.Д. Протопопова, который был одиозной фигурой в глазах оппозиционных думцев, считался у них ренегатом, потому что раньше сам принадлежал к кадетам, но о котором взбунтовавшиеся солдаты едва ли вообще имели отчетливое представление. Государь, которому доложили о распоряжении Протопопову «сдать должность по болезни старшему товарищу министра», то есть своему заместителю, ответил телеграммой князю Н.Д. Голицыну: «Перемены в личном составе при данных обстоятельствах считаю недопустимыми». В этой скоропалительной отставке он усматривал бесполезный унизительный жест в сторону оппозиции, демонстрировавший слабость, когда мятежу надо было противопоставить волю к его подавлению.

Днем раньше, 26 февраля, состоялось ранее запланированное заседание Святейшего Синода. В отсутствие обер-прокурора Н.П. Раева правительство на нем представлял его товарищ (заместитель) князь Н.Д. Жевахов. Перед началом заседания Жевахов, по его собственным словам, предложил первенствующему члену Синода митрополиту Киевскому Владимиру «выпустить воззвание к населению с тем, чтобы таковое было не только прочитано в церквах, но и расклеено на улицах» Оно должно было стать «грозным предупреждением Церкви, влекущим в случае ослушания церковную кару». Священномученик Владимир, как писал князь Н.Д. Жевахов, сказал в ответ: «Это всегда так. Когда мы не нужны, тогда нас не замечают; а в момент опасности к нам первым обращаются за помощью».

Предложение товарища обер-прокурора не было принято потому, что оно сделано было не формально, до начала синодального заседания, к тому же обер-прокурор и тем более его помощники не составляли самостоятельную властную инстанцию – они представляли в Синоде Императора, от которого подобная инициатива не исходила. Кроме того, рассуждая об этом по существу, нельзя не признать, что подобное воззвание не могло иметь немедленного эффекта, а события развивались стремительно: среди участников политических демонстраций и военного мятежа лишь в исключительных случаях могли оказаться люди, готовые прислушиваться к голосу священноначалия, значительное большинство бунтовщиков не заметило бы синодального воззвания, а если бы и заметило, то проигнорировало бы его.

Утверждение, что епископат будто бы сознательно хотел изменения государственного строя, безосновательно

На следующий день с аналогичной просьбой к Синоду обратился уже сам обер-прокурор, но и он сделал это по своей инициативе, а не по указанию Государя, то есть действовал на свой страх и риск. Поэтому подобное воззвание, которое бы не возымело ожидаемого эффекта, но, несомненно, осложнило бы положение Церкви в тех условиях, что сложились при Временном правительстве, издано не было. Один из современных публицистов по этому поводу делает, мягко говоря, необоснованные заключения, что епископат будто бы сознательно стремился к изменению государственного строя, к упразднению самодержавия. Эта экзотическая версия радикальным образом расходится со всем, что известно нам из писем, мемуаров и других документов эпохи, с бесспорной очевидностью свидетельствующих о той тревоге, которую испытывали архиереи в эти страшные февральские и мартовские дни крушения православной империи и в последующие за ними месяцы и годы. Упомянутый здесь историк ссылается на цитированное место из «Воспоминаний» князя Жевахова, но сам Жевахов был далек от подобных инвектив, или, лучше сказать, инсинуаций. По его собственным словам, митрополит Владимир не выполнил его просьбы потому, что он, «подобно многим другим, не отдавал себе отчета в том, что в действительности происходило, и его ответ явился не отказом высшей церковной иерархии помочь государству в момент опасности, а самым заурядным явлением оппозиции Синода к обер-прокурору». Впрочем, предположение князя Жевахова, что священномученик Владимир недооценил опасности сложившейся ситуации, не представляется обоснованным.

Вечером 27 февраля войска, верные царю, были собраны на Дворцовой площади, но брат императора великий князь Михаил Александрович попросил находившихся там же генералов М.А. Беляева, С.С. Хабалова и М.И. Занкевича, назначенного командующим этими воинскими частями, отвести их в сторону Адмиралтейства, чтобы предотвратить обстрел, от которого могли пострадать Зимний дворец и эрмитажные коллекции. Войска были передислоцированы к зданию Адмиралтейства, а утром 28 февраля морской министр адмирал И.К. Григорович попросил генерала Занкевича не подвергать риску обстрела Адмиралтейство, где хранились ценные кораблестроительные чертежи, после чего офицеры и солдаты, остававшиеся верными до конца, числом около 1,5 тысяч, были распущены и разошлись. С этого момента весь Петроград оказался в руках мятежников. Начались аресты министров и других высокопоставленных сановников, продолжались бессудные расправы над полицейскими.

Столица империи была потеряна, но страна, за исключением нескольких городов, не была еще вовлечена в мятеж. Действующая армия оставалась в повиновении Императору и им поставленным военачальникам. Эпицентром событий становилась Ставка и штабы фронтов и армий. Дальнейший ход и исход мятежа зависели с этих пор от верности генералов присяге.

Протоиерей Владислав Цыпин

http://www.pravoslavie.ru/101513.html

3 марта 2017 г.

Присоединение Крыма. Интернет-журнал №4

А. Н. Боханов, доктор исторических наук

28 апреля 1791 года в России случилось малоприметное исторические событие, которое, тем не менее, потрясло современников и в последующие десятилетия стало в высшем свете темой воспоминаний, обсуждений и пересудов. В тот день состоялся легендарный "потёмкинский праздник". Так называли грандиозный прием, устроенный Григорием Александровичем князем Потёмкиным-Таврическим в своем Таврическом дворце в Петербруге. Лишь в феврале того года императрица Екатерина II подарила дворец своему соратнику, верному генерал-фельдмаршалу. И он решил отблагодарить венценосную покровительницу.

Почти три месяца неустрашимый победитель турок, присоединитель Тавриды был занят устройством "невиданного действа", для которого не жалел ни сил, ни средств. Благо денег было много; государыня не оставляла своими милостями. Несколько недель вокруг Таврического дворца происходила страшная суета. Сотни людей были заняты приведением в порядок прилегающей территории (сносились ветхие строения, устраивались газоны, мостились дороги), другие сотни работали внутри. Художники, краснодеревщики, скульпторы трудились день и ночь. Все держал под контролем сам хозяин, во все вникал, находил время распоряжаться везде.

Программа торжества, связанного с взятием мощной турецкой крепости Измаил ("ключ Дуная"), была составлена Потёмкиным. И наступил тот день, когда состоялся самый грандиозный бал в истории Российской империи. За несколько часов до прибытия государыни светлейший князь уже был в парадном облачении: на нем малиновый бархатный фрак, епанча из черных кружев. И везде бриллианты, бриллианты, бриллианты. Даже шляпа, подаренная императрицей, вся была расшита ими и весила без малого полпуда. Он держать ее долго не мог, утомлялся, и для того специального слугу рядом поставил...

Карета Екатерины II подъехала в вечерних сумерках. Князь отвесил земной поклон, сам помог выйти из экипажа, а затем повел в свои "сады Семирамиды". Во дворце все сияло и блестело: горело 140000 лампад и 20000 восковых свечей. Как только вошли в парадные двери хор запел величественный гимн "Гром победы раздавайся". Затем несколько десятков пар исполнили праздничную кадриль. Потом были еще балет и пантомима. А дальше началась прогулка по залам дворца.

Дивились гости, которых набралось до трех тысяч человек. Ничего подобного никто раньше не видел. Больше всех поражало зрелище в центральной, огромной "бальной зале". Здесь был устроен невиданный сад, напоминавший сказку из "Тысячи и одной ночи". Зеленый дерновый скат был обсажен цветущими апельсиновыми деревьями, кустами жасмина и розами. Среди ветвей виднелись гнезда соловьёв и других птиц, оглашавших сад пением. Между кустами располагались курильницы с благовониями и бил фонтан из лавандовой воды. В центре был устроен храм с жертвенником, на котором высилась статуя Екатерины II. Чуть поодаль размещался грот, а перед ним хрустальная пирамида с золотым вензелем царицы.

В полночь начался ужин, описать который, по обилию и изысканности явств, современники не сумели. Известно только, что Екатерине II прислуживал сам хозяин и ей с трудом удалось заставить его сесть рядом. Было около двух часов ночи, когда императрица собралась уезжать. Как вспоминал позднее поэт Г.Державин: "Потёмкин пал на колени перед своею самодержицею и облабызал ее руку, принося усерднейшую благодарность за посещение". Многие же гости оставались до утра и "танцевали приусердно".

В последующие дни только и разговоров было о том событии. В высшем свете у Потёмкина было мало сторонников. Его не любили. И он отродясь холеных придворных шаркунов не жаловал. Знал, что на него доносили, клеветали, в том числе и те, кто "делил ложе с государыней". Но князь на сомневался: государыня умная, самая умная из всех, кого он встречал; сумеет понять, где - правда, а где - ложь. У нее всегда хватало ума не путать опочивальню с кабинетом и разделять "привязанности сердца" и государственные дела. Поэтому и не пытался никогда оправдываться, или, уж тем более, кого-то обвинять для собственного благо расположения. Однажды, на вопрос французского посланника графа Сегюра:"Не страшится ли он своих врагов", ответил: "Я их слишком презираю, чтобы бояться".

Кроме влияния, еще не могли простить богатство. Потёмкина считали крупнейшим магнатом, хотя никто толком не ведал о размерах его состояния. Знали только, что щедрые дары Екатерины II - деньгами, землями, крепостными, драгоценностями, должностями и орденами - следовали постоянно. Расположение монарха всегда среди знати плодило зависть, недоброжелательство, сплетни. Царедворцы терялись в догадках. Уж давно и не состоял в "фаворитах", другие любезны государыне, а "одноглазый пират" все еще в фаворе.

Рассказывали, что этот выскочка, получив от царицы невиданные полномочия, стал практически неограниченным правителем огромных территорий, фактически всего Юга России, от реки Прут на Запада, до калмыцских степей на Востоке. Воздвигал там, по-своему усмотрению, города, строил верфи, корабли, завел целый двор, принимал иностранцев, и вообще вел себя как какой-нибудь восточный владыка. И все ему сходило с рук. Уж сколько раз императрице сообщали "о непотребных делах князя", надеясь, что вот, уж теперь-то, наверняка, звезда ненавистного временщика закатится. Ан, нет! Всегда выходил сухим из воды. Верно имеет какой-то магический ключ к сердцу царицы. Некоторые даже утверждали, что он "приворожил ее".

Но злоречивые придворные не принимали в расчет то, что особо ценила Екатерина II. Григорий - верный, надежный человек, на которого всегда можно положиться. А это дорогого стоит. Уж нагляделась она на нравы русские. Сколько кругом людей, море лести и уверений, а рассчитывать мало на кого можно. Все слова, все ложь. С Потёмкиным по-другому, он и сам другой. Нет, конечно, это русский, настоящий русский. Бесшабашная удаль, необузданный нрав - это при нем. Политеса в нем мало. Этого уже не исправишь. Порой и сама дивилась: как так получилось, что первый сановник империи больше походил на разбойника, чем на государственного мужа. Мог предстать перед важными иностранцами весь в золоте, в камзоле усыпанном алмазами, но нечесанным, в стоптанных туфлях на босую ногу. А то и вообще в халата, даже без нижнего белья, принять родовитого принца. Да и прилюдно гаркнуть так мог, что чуть стекла из окон не вылетали. И вкусы у него какие-то варварские: любит редьку, морковь, капусту, моченую клюкву, соленые огурцы, черный хлеб и квас. Всякие заморские явства переносит с трудом. Даже ананасы, редкое лакомство при дворе, и те презирает. Особая его радость - жидкие кислые щи. Эту жижу, как ей сообщали, он выпивает за день по несколько литров.

Но ведь умеет быть и другим. Перед ней предстает всегда в самом привлекательном виде, ничем своих привычек не проявляет. Когда надо, то и беседу умеет интересную вести и обворожительным может стать, а уж острослов какой - поискать. И по-французски умело говорит, и стихи, хоть по-гречески, хоть по-латински прочитает. Особо грека Плутарха и римлянина Овидия чтит. Книги собирает, большие деньги платит за редкие издания из Европы. И другими талантами не обделен. И сцену сыграет и песню пропоет и на лютне побренчит. На всю жизнь запомнила, как он один раз ей ангела представлял, так с ней колики сделались, чуть не скончалась от смеха. Потом несколько дней отходила.

Разбойник! Ему идет даже его одноглазие! Некоторые говорили, что он окривел в пьяной драке, другие, симпатизанты, уверяли - в бою, но Екатерина же знала истинную причину. Он сам ей рассказал, что в 1763 году взялся его лечить один лекарь, все какие-то компрессы на лицо ставил и так усердствовал, что "половины зрения лишил". После того Григорий чуть не в затвор ушел, на людях несколько месяцев не показывался и даже говорил, что в монастырь собирался удалиться. Но ничего, обошлось. Выдюжил. Да и как он там, в монастыре-то, обретался бы? Ведь без дамского общества долго жить не может. Угодник! У него здесь столько "викторий"; не меньше, чем в прочих делах.

Многое Екатерина II прощала Потёмкину. В нем было то, что правительницу подкупало: преданность и ей лично, и интересам империи. Честен и деловит. Когда дела обсуждают, говорит умно, часто один заменяет целую коллегию. В том уж не раз убеждалась. Какое дело не поручи, костьми ляжет, но выполнит, а если, что и не получится, то честно скажет, не будет валить вину на других. Один раз он уверял ее, что если государыня пожелает, то и "луну с неба достанет". Такой сможет. Смеясь ответила, что не станет этого поручать, иначе "мы все без лунного света останемся". Ну уж совсем серьезно не раз повторяла Потёмкину:"Я без тебя, как без рук".

В том, что этот удивительный человек появился у самого подножия трона и сыграл в истории России заметную и важную роль не было никакой закономерности. Век XVIII-й был богат такими историями. В круговерти военных баталий, победных маршей, дворцовых интриг и переворотов вдруг всплывало чье-то имя, совсем неожиданно появлялся некто, кто потом становился славой (или бесславием) России.

Потёмкиным запечатлелся в летописи Отечества не как блестящий придворный-интриган, не как баснословный богач-самодур, как его нередко изображали, а как государственный деятель большого масштаба. С именем этого человека связаны славные военные победы России, присоединение обширных южных территорий, их освоение, укрепление рубежей государства, создание черноморского флота. И на всех поприщах не жалел себя, делал все с максимальным размахом, видел перспективу и никогда не приписывал себе чужих заслуг.

Он ценил способных и талантливых, поддерживал и продвигал их. Знатность рода, чины и "придворные заслуги" не имели для него значения. Он отдавал предпочтение смелым и талантливым. И люди ценили это. Как писал ему А.В.Суворов:"Великая душа Вашей Светлости освещает мне путь к вящей императорской службе".

Происходил Григорий Александрович из дворян. Родился он 13 сентября 1739 года в селе Чижово Смоленской губернии в семье отставного полковника Александра Васильевича Потёмкина и его второй жены, Дарьи Васильевны (урожденной Скуратовой). Отец был деспотом, детей не жаловал, а над молодой супругой, которая была на тридцать лет его моложе, просто измывался. Но скоро семейный тиран сошел в могилу. Григорию еще не было и пяти лет, когда его взял на воспитание двоюродный брат отца Г.Л.Кисловский, занимавший видный пост в Москве: президента Камер-Коллегии. В первопрестольном граде мальчик провел свое детство.

Учился в частном пансионе, а затем в Московском университете. Первые годы отличался прилежанием и усердием, на промежуточном экзамене в 1757 году был даже удостоен золотой медали "за успехи в греческом языке и богословии". Затем с ним случилась, как сам говорил,"хандра": бросил заниматься, погрузился в чтение сочинений Отцов Церкви. Скоро последовала кара: в 1760 году "за ленность и нехождение в классы" его отчислил из университета.

Но к тому моменту юноша уже определился в жизни: он решил пойти на военную службу. В те времена дворянских недорослей записывали в различные военные полки в ранних летах. Потёмкин был зачислен в конную гвардию в неполные шестнадцать лет. В 1757 году получил капрала, через два года произведен в каптенармусы. К моменту изгнания из университета он уже вахмистр и в этом звании прибыл в Петербург, где начал службу ординарцем при принце Георге Гольштинском.

Тогда, вместе с наследником Петром Федоровичем, много в Россию понаехало надменных и алчных немецких "принцев-голодранцев", которые вошли в необычайную силу после воцарения Петра III в 1761 году. В гвардии роптали. Потёмкину тоже все это не нравилось и, когда летом 1862 года офицеры устроили заговор против Петра в пользу его жены Екатерины, то молодой вахмистр всем сердцем поддержал переворот. Он лично участвовал в событиях и находился в числе тех, кто конвоировал поверженного монарха из Ораниенбаума в Ропшу. Однако в его убийстве участия не принимал.

В те страдные июньско-июльское дни 1762 года его впервые заметила Екатерина II. Трудно было не заметить. Хоть в гвардии все были видными, но даже среди них Потёмкин выделялся своим двухметровым ростом. Но не только этим запечатлелся в памяти. В ночь перед переворотом собрал полки конной гвардии в поддержку новой правительницы. Не забыла она его после воцарения. Среди благодарственных наград, которыми осыпала своих сторонников, Потёмкин получил 400 душ крестьян, 10000 рублей, серебряный сервиз и придворное звание камер-юнкера.

В последующие годы никакой заметной роли он не играл. Его имя получило известность во время русско-турецкой войны 1768-1774 годов, в результате которой Россия впервые получила важные порты на Черном море и добилась признания независимости Крымского ханства от Турции. Потёмкин возглавлял сначала кавалерийский отряд, а затем стал "начальником всей конницы". Прославился смелыми и умелыми атаками.

Именно тогда его по-настоящему оценила Екатерина II, отправившая молодому офицеру собственноручное послание, где отметила его заслуги. "Любезному Отечеству службу любите", - заключила она. Потёмкину присваивается чин генерал-майора, как говорилось в указе императрицы, "за оказанную храбрость и опытность в делах". В 1774 году он вернулся в Петербург и с этого года приобщается к государственному управлению. Императрица его приняла раз, затем еще, и еще. Он ей нравится. Потёмкин становится близким ей человеком и входит в круг самых доверенных лиц, составлявших совет императрицы. Она начинает спрашивать его мнение, внимательно его слушает.

Царица благоволит к своему новому протеже, и не скрывает этого. Старые симпатии отринуты. Рассказывали, что когда, после приезда с войны, Потёмкин поднимался по главной лестнице Зимнего дворца, то встретил нахмуренного "первого фаворита" графа Григория Орлова. Потёмкин не нашелся ничего лучше, как задать опальному графу вопрос: "Какие новости?". И в ответ услышал: "Никаких, кроме того, что Вы вот наверх поднимаетесь, а я вниз схожу". У Потёмкина действительно началось восхождение к вершинам славы.

Награды и должности сыпались на Потёмкина, как из рога изобилия: генерал-адъютант, генерал-аншеф, вице-президент Военной коллегии, орден Святого Александра Невского, орден Равноопостольного Андрея Первозванного и наконец - титул графа. Он с благодарностью все это принимал, но если бы даже Екатерина II и не награждала "за усердие" дарами и знаками внимания, то трудно представить, чтобы он отказался бы от государственных занятий. Он "любил службу" и, хотя не был обделен тщеславием, но главная причина коренилась в другом: в силе и величии России. Этому готов был содействовать всегда и на любой должности. Царица же доверяла самые заметные и хлопотные. В январе 1776 года Екатерина поручила Потёмкину (в том году получившего и титул "светлейшего князя") заняться обустройством и развитием новоприобретенных южных районов империи. Он стал Новороссийским, Азовским, Астраханским губернатором, а еще Саратовским наместником. Фактически в его руках сосредоточилась вся полнота административной, военной и экономической власти на Юге Российской империи.

Последующие годы Потёмкин обустройством обширных территорий Северного Причерноморья. Но и другие важные государственные дела не проходили мимо. Князь стал инициатором военной реформы, которая давно назрела, но которую все никак не решались провести. Он решился. Была изменена военная форма. Раньше все было устроено на прусский манер: солдат облачали в тесные мундиры и парики "с косичками". Солдаты мучились, от париков у них часто случались кожные болезни. Теперь от этих несуразностей отказались.

Потёмкин добился отмены телесных наказаний в армии, запретил использовать солдат на частных работах командиров. В приказе по армии писал:"Господам офицерам объявите, чтобы с людьми обходились со всевозможною умеренностью, старались бы об их выгодах, в наказаниях бы не приступали бы положенных правил, были бы с ними так, как я, ибо я их люблю, как детей". Если раньше для большинства офицеров солдат являлся бессловесной скотиной, то при Потёмкине все начало меняться. Он лично следил за продовольственным обеспечением войск, за соблюдением санитарных норм. Такого в русской армии никогда не было.

Надо было изменять и систему военной защиты рубежей империи. Ранее эту функцию выполняли донские и запорожские казаки, среди которых власти центральной часто и не чувствовалось. Здесь слишком был силен дух разудалой вольницы, а после восстания Пугачёва стало ясно, что без должного присмотра казачество может быть не только опорой трона и империи, но и возмутителем спокойствия. Потёмкин поставил казаков под регулярное управление.

Князь прекрасно понимал, что для надежного,"вечного", закрепления России на Черном море, требуется решить две главные задачи: создать сеть военных укреплений и хозяйственно освоить эти девственные, но плодородные места. Важно, чтобы появилось постоянное население. Он бросает вызов дворянству и отказывается возвращать беглых крепостных крестьян, которые массами бежали на Дон и в малолюдные районы Юга. Теперь эти беглые должны были жить на новых местах. Сюда же началось переселение колонистов из Европы, главным образом из Германии. На Юге России им выделялась земля.

Началось интенсивное строительство. Города Херсон, Екатеринослав, Николаев возникли по инициативе и по плану, разработанному князем. И еще одно важное дело связано с его именем: присоединение Крыма.

Хотя в результате войны 1768-1774 годов Крымское ханство формально и перестало быть частью Турецкой империи, но на самом деле, как Потёмкин хорошо знал, Стамбул не перестал вмешиваться в крымские дела, а представители султана продолжали плести интриги против России, надеясь в будущем на реванш. Самым выгодным промыслом в Крыму уж давно являлась работорговля, по преимуществу захваченными русскими. С этим тоже нельзя было мириться. Князь писал императрице, что надо решать вопрос. Он считал, что "Приобретение Крыма ни усилить, ни обогатить Вас не может, а лишь только покой доставит".

Царица согласилась. В секретной директиве рекомендовала выполнить это намерение при "первой возможности", чтобы "полуостров Крымский не гнездом разбойников и мятежников на времена грядущие остался, но прямо обращен был на пользу государства нашего". Многие приближенные императрицы советовали начать военную компанию и захватить Крым. Но князь думал иначе. Он вообще был уверен, что не надо крови, не надо войны, когда можно использовать другие средства. Таким средством стали деньги. Он умело вел свою политику, щедро задаривал и подкупал нужных людей. Вскоре почти все окружение крымского хана превратилось в сторонников России, а затем и сам хан принес присягу на верность России. Случилось это в 1783 году.

В том же году Потёмкин заложил Севастополь, ставший главной военной базой России на Черном море. Князь положил начало строительству черноморского флота и его по-праву можно назвать создателем его. В письме Потёмкину, комментируя недовольные голоса за границей, императрица заметила: "На зависть Европы я весьма спокойно смотрю; пусть балагурят, а мы дело делаем".

Весной 1787 года Екатерина II исполнила давнюю просьбу Потёмкина и посетила новые районы России, в том числе и Крым. К моменту ее приезда в Севастополь на рейде стояла целая эскадра: 3 корабля, 12 фрегатов, 20 мелких судов, 3 бомбардирские лодки. Царица была в восхищении от всего. Видела новые города, с регулярными улицами, с церквами, казармами, присутственными местами, видела, что везде кипит работа. После посещения Херсона писала: "Благодаря попечению князя Потёмкина, этот город и этот край, где при заключении мира не было ни одной хижины, сделались цветущим городом и краем и процветание будет возрастать из года в год". И в других местах впечатления были самые благостные. Эскадра же в Севастополе - это вообще походило на сон.

Сопровождавший царицу австрийский император Иосиф II писал в Вену из Севастополя:"Императрица в восхищении от такого приращения сил России. Князь Потёмкин в настоящее время всемогущ, и нельзя вообразить себе, как все за ним ухаживают". По окончании поездки, царица пожаловала князю титул "Таврический" (через год он получил звание фельдмаршала). В письме сообщала:"Между тобою и мною, друг мой, дело в кратких словах: ты мне служишь, а я признательна, вот и всё тут; врагам своим ты ударил по пальцам усердием своим ко мне и ревностью к делам империи".

Только Екатерина II доехала до Петербурга пришло известие, что Турция предъявила ультиматум России. Среди главных требований - возврат Крыма. Наглое посягательство было отвергнуто и 13 августа султан объявил войну. Командующим русской армией царица назначила Г.А.Потёмкина. Та война продолжалась более четырех лет, была тяжелой, кровопролитной, но Россия одерживала одну победу за другой. Сам князь руководил военными действиями, многие другие военноначальники отличились. К концу 1790 года стало ясно, что окончательная победа близка. Все крупнейшие крепости турецкой армии на Кавказе и в Северном Причерноморье были взяты. Потёмким все время был на передовой линии, лично выезжал осматривал позиции, проявлял завидное хладнокровие и мужество. В приказе по армии предписывал:"Приказываю вам однажды и навсегда, чтобы вы передо мною не вставали, а от турецких ядер не ложились на землю".

Сам князь никогда не прятался, даже под пушечным огнем. В распахнутом фельдмаршальском мундире с большим портретом Екатерины II на груди, появлялся в разных местах. Изображение государыни было осыпано бриллиантами и на солнце сияло так, что издалека видно было. Ему говорили, что эта удобная мишень, что надобно убрать. И слушать не хотел. Так с этим подарком-амулетом и не расстался ни на день.

В начале 1791 года Потёмкин приехал по вызову царицы в Петербург как триумфатор. Война близилась к завершению. Всем становилось ясно, что как турки не упорствуют, но вынуждены будут согласиться на мир на условиях России. Несколько месяцев провел в столице и вскоре после "потёмкинского праздника" стал собираться обратно. Надо было довершить войну и готовиться к заключению мира. В августе прибыл в молдавский городок Яссы, где была его ставка. Князь плохо себя чувствовал. Он уж давно недомогал: мучился схваченной в гнилых болотах устья Днепра лихорадкой (малярией). Болезнь то усиливалась, то ослабевала, то последний год надолго не отпускала. Теперь стало совсем плохо.

В один из дней сентября 1791 года сказал своему духовнику митрополиту Ионе: "Едва ли я выздоровею, сколько уж времени, а облегчения нет как нет. Но да будет воля Божия. Только Вы молитесь о душе моей и поминайте меня. Никому я не желал зла". В первых числах октября стало совсем плохо, места себе не находил, не спал почти совсем. Решил переехать в Херсон, где находился построенный им храм Святой Екатерины. Там и желал быть похороненным. Но не доехал. Чувствуя приближение смерти, в полдень, 5 октября, попросил вынести из кареты. "Хочу умереть в поле". Это были его последние слова. Князя положили на ковер. Не прошло и сорока минут, как душа его отлетела.

Когда Екатерина II получила известие о смерти князя, то, забыв все условности, голосила просто, по-бабьи. Это была тяжелая ее личная потеря, огромная потеря для России. Своему доброму знакомому барону Ф.Гримму писала: "Страшный удар разразился над моей головой. Курьер привез известие, что мой ученик, мой друг, можно сказать, мой идол, князь Потёмкин-Таврический умер... Это был человек высокого ума, редкого разума и превосходного сердца; цели его всегда были направлены к великому. У него был смелый ум, смелая душа, смелое сердце. По моему мнению, князь Потёмкин был великий человек, который не выполнил и половины того, что был в состоянии сделать".

 

Личность и государство

​​​​​​​

.


А.М. Величко

Дуализм, который неизменно возникает в государственной идее Запада между светскими и духовными началами под влиянием католицизма и протестантизма, требовал принципиального разрешения конфликта, хотя бы и за счет того, чтобы признать религиозные истины недостаточным источником для организации человеческого общежития.

И если, каждая из указанных конфессий разрешала эту проблему таким путем, что в католицизме духовная власть полностью подчиняла себе светскую, а в протестантизме светская власть полностью вбирает в себя власть духовную, то результат неизменно оказывался явно не в пользу идеи свободной личности.

Свобода воли отрицается и в одном, и в другом случаях, власть - как бы она ни называлась, - оказывает ничем не ограниченное воздействие на сферу личных интересов индивида, который ничего не может ей противопоставить. Религия, некогда поднявшая на необычайную высоту духовную жизнь человека, единственная, признавшая его образом и подобием Божиим, в католицизме и протестантизме оказывается силой, способной стать верным спутником самого свирепого тиранства.

Не случайно историческое становление абсолютистских государств Западной Европы, где, как и на мусульманском Востоке, “есть один свободный человек - государь, а все остальные - рабы", приходится на XVI - XVII вв., когда протестантизм как мощное религиозное течение получает наконец полные права и превращается в одну из самых многочисленных религиозных конфессий.

Поэтому в своем последующем развитии наука ставит перед собой глобальную по масштабам и последующим результатам задачу - полностью отказаться от религиозных начал в государственном строительстве и обосновать теорию справедливого человеческого общества исключительно на основе Разума.

Эта революция духа касается в первую очередь переосмысления таких основных вопросов, как существа человеческой природы, существо государства и идеальный способ его организации. Нельзя сказать, что светская наука должна была тратить время на отыскание каких-то качественно новых начал политического общежития. Идеи народовластия, демократии, но - одновременно с этим - основная мысль религиозного сознания Запада, что человек не может и не должен жить вне государства, вне коллектива, вне общины, воспринимается новым веянием без каких-либо существенных ограничений. Собственно сказать, перед нами старые идеи, но с новым опытным содержанием, применяемые в несколько необычном для католицизма и протестантизма контексте - внерелигиозном.

Между тем, как показывает история политической мысли, даже в самых крайних своих антирелигиозных настроениях светская наука, занятая проблемой нового обоснования человеческой личности, не смогла вполне освободиться - по крайне мере, на ранних своих стадиях - от осознанного или подсознательного понимания необходимости использовать религиозные начала для решения поставленной задачи.

В общих чертах специфика нового воззрения на личность заключается в тех методологических ограничениях, которые зарождаются в особом понимании христианских догматов в средние века, в поиске новых, альтернативных заложенным в христианском учении способов конструирования общественно-политических отношений и придании отдельным институтам качественно иного, чем ранее, значения.

Если духовная сфера представляется независимой от индивидуальной воли лица, поскольку в ней царствует мировой закон предопределения и спасение “избранных” нуждается не в духовном подвиге, но лишь в следовании известной форме и правилам поведения, то в первую очередь возникает необходимость открыть метод, который бы позволял выявить эти должные формы и правила.

Как известно, наиболее полно этим требованиям удовлетворяет рационализм, или, назовем произвольно для более точного указания на существо его направленности и целей настоящей работы, - антитеологизм, как набирающая силу попытка научного обоснования мира и научного открытия наиболее гармоничных форм человеческого общежития (сциентизм).

В свою очередь, должные или правильные правила поведения возникают как следствие нового понимания религиозной идеи свободы человека - включая содержание понятия свободной воли, - в значительной степени лишенные своего первоначального духовного характера. Именно они должны обеспечить ту прочную основу, при которой, во-первых, недосягаемой для любой власти остается право свободной совести - основа “избранности” истинно верующего человека, и, во-вторых, организованный людьми общественный порядок будет соответствовать предложенным нормам поведения “избранной” группы людей.

Поскольку же католицизм и протестантизм, хотя и каждый по-своему, имеет явно выраженную склонность к особому пониманию политической и социальных сфер деятельности, придают им значение институтов, чье воздействие, по существу, формирует духовную характеристику личности, то и новая система ценностей, в лице либерализма и социализма, развивается по такому же точно пути.

Нетрудно предположить, что подобная интерпретация идеи свободной воли и новое понимание потенциальных возможностей человека немыслимы без признания той аксиомы, что мир, или мировой закон, управляющий вселенной, не только может быть познан человеком на основе законов разума, но и может быть изменен им в соответствии с ними.

Вместе с этим отрицается то понимание человеческой личности, которое было дано Христом. “Старая” система ценностей была сориентирована на религиозные идеалы и рассчитана на “невежественного”, “нецивилизованного” человека, считает либеральная и социалистическая наука. “Новая” система ценностей предполагает иного субъекта восприятия. Новый человек есть человек-творец своего счастья, в том именно понимании, что выполнение поставленной религиозной задачи, которую мы обозначили выше (духовное самосовершенствование и окончательное спасение), возможно только за счет познания мира и открытия его законов, а также путем правильной, т.е. основанной на объективных законах, организации общежития.

Рай, как Царствие Небесное, еще не исключается либерализмом, поскольку последний склонен признавать религиозность сферой субъективных “естественных” прав, но подразумевает уже и рай земной, как идеальное и гармоничное человеческое общество. В социалистических учениях пропорции несколько меняются, но общая тенденция остается прежней: ты можешь верить в Царствие Небесное, но должен создавать его и на земле.

Впрочем, это, наверное, наиболее мягкая постановка вопроса, и, как мы увидим в последующем, антирелигиозная тенденция принимает все более и более агрессивные формы.

Идеи политической свободы и порожденные ею политические институты, равно как и идеалы социальной свободы и социалистические институты, выступают уже как следствие указанного выше алгоритма мышления, но никак не наоборот. В последующем, когда идея религиозности принимает все более обмирщенный характер, духовная основа если и не исчезает, то, по крайней мере, забывается, хотя и не исчезает совершенно, как мы постараемся обосновать.

Не следует, однако, в отношении “право и права” видеть только одностороннюю связь, забывая, что перед нами - только один из аспектов западной религиозности. Возможность и - даже - необходимость разумного и самостоятельного обоснования политического тела - государства - сопрягается с тем пониманием существа политической власти, которое оно приобретает в католицизме - главным образом - и преемственно отражено в учениях протестантизма. Верховная власть уже не должна восприниматься как “Богом данная” по отношению к государям, и полномочия по ее осуществлению должны “распределяться” между всеми гражданами данного государства. В результате претензии на возможность определения правильной организации общества получают необходимый властный, принудительно-правовой оттенок, главное - безальтернативный и высший по своей природе, после чего вся идея в целом получает законченный вид.

Представим себе этот алгоритм мысли в виде следующего умозаключения. Спасение человека не зависит от него, но предопределено Богом изначально. Мировой закон, установленный Творцом, не может быть им изменен, но может быть понят человеком благодаря разуму. Для того чтобы спастись, необходимо вести строго определенный, “правильный” образ жизни. Последний возможен только при создании “правильного” государственного устройства, при формировании которого и может быть реализована свободная воля человека.

Отказ от следования этой идее порицается светской наукой и обществом, приводит только к тому, что “такой” человек уподобляется рабу своих пристрастий и привычек и теряет возможность спасения. Государь не обладает изначально всей полнотой политической власти, поскольку это признание должно привести к последовательному выводу о возможности с его стороны нарушения “моего” права верить в истинного Бога, чего, конечно, допустить нельзя. Поэтому следует считать, что его политическое право является совокупностью прав всех остальных граждан, которые и являются совокупными обладателями и носителями верховного в государстве права суверена.

Эти права до конца неотчуждаемы, поскольку сюда входит и право свободной совести, неотъемлемое по своему определению. Следовательно, отстаивание и реализация своих личных прав является подлинной обязанностью человека как мыслящего существа и истинно верующего христианина. Нетрудно, кстати, заметить, что “право восстания против неправедной власти”, легко выводимое из договорного понимания государственной власти, опять-таки полностью соответствует тенденциям, указанным выше, в частности, стремлению самостоятельного обустройства человеческого общежития, исходя из тех идеалов, которые формирует рационализм в новой системе ценностей.

Наиболее характерной чертой новых воззрений о человеческой личности является то, что индивид уже не может рассматриваться “сам по себе”. Сошлемся на классическое определение известного русского правоведа В. В. Леонтовича (1902 - 1959) о том, что “либерализм - это осуществление свободы личности... система индивидуалистическая, дающая человеческой личности и ее правам превосходство над всем остальным”.

Исходя из содержания понятия, следовало бы предположить, что индивидуализм должен мыслиться в первую очередь как такая совокупность воззрений, где оценка человеческой личности не зависит от каких-либо политических и социальных институтов, сама выступает как наивысший критерий оценки их деятельности, представляет самостоятельную ценность “всегда и везде”.

Между тем со времен становления и развития светской науки, со времени признания религии не единственным, а, скорее, второстепенным источником познания (в лучшем случае) индивидуальная личность перестает рассматриваться изолированно от общества и государства, или, одним словом, - от “коллектива”.

По замечанию известного французского исследователя XIX в. А. Мишеля, едва ли не самой характерной чертой воззрений мыслителей, традиционно считающихся основателями либерализма, является признание особой роли государства в части обеспечения личных прав граждан. “Индивидуализм Канта, подобно индивидуализму Руссо и всего XVIII в., далеко не отвергает вмешательства государства, лишь бы только оно шло в пользу прав индивидуума, а не во вред ему... Все индивидуалисты призывают на помощь государство”.

Это увлечение “справедливым” государством, которое должно основывать свою деятельность на началах Разума, в противовес государству, основанному на теологических началах, получает всеобщее распространение.

Правда, на первой стадии своего развития светская наука вовсе не склонна отрицать роль религии и Священного Писания. Напротив, идея естественных прав личности проходит первоочередную “проверку” на текстах Ветхого и Нового Заветов, из содержания которых выводятся аргументы в ее пользу как основополагающей для либерализма. Вместе с тем несложно заметить, что роль религии как “альфы и омеги” свободы лица в христианском ее понимании, становится все менее и менее заметной в сравнении с другими институтами. Как минимум это выливается в традиционный религиозный индифферентизм, который присущ практически всем разветвлениям либерализма.

Государство уже не мыслится так категорично, как ранее, - “христианское” и “нехристианское”, все большее значение получает идея государства, основанного на разуме, где религия не имеет основополагающего значения. Разумеется, некоторые пристрастия сохраняются, но их влияние крайне незначительно. “Если Бог Всемогущ, то Он непреодолим, а значит, Он справедлив во всех своих действиях... Зачем человеку тревожиться по поводу того, предназначено ему быть спасенным или нет? Пусть он живет праведно и честно в соответствии с религией своей страны, полагаясь в остальном на Бога, Который может сделать с ним все что угодно”.

Несложно заметить в этих словах английского философа Т. Гоббса (1588 — 1679) явное стремление к тому, чтобы передать такие прерогативы Римской церкви, как “непогрешимость, несомненность и единство”, верховной власти нации, “каких бы убеждений она ни придерживалась”. Более того, по мнению указанного автора, данные прерогативы должны быть изъяты не только у Церкви, но и у Священного Писания, что выглядит вполне революционным и свидетельствует не только о внутреннем разрыве с церковью, но и о внешнем.

"ХРИСТИАНСТВО И СОЦИАЛЬНЫЙ ИДЕАЛ"

"Лжедмитрий" - фокус смуты на Руси. Интернет-журнал №10

А. Н. Боханов

Центральным смысловым пунктом русской Смуты начала XVII века, её главным нервом была борьба «за благочестивого Царя». Существуют разные подходы в датировке этого грандиозного русского исторического разлома.

Некоторые историки считают, что с воцарением Годунова в 1598 году началась эпоха Смутного времени, продолжавшая полтора десятка лет и закончившаяся только в 1613 году, когда на царство был призван юный Михаил Федорович Романов (1596-1645). Касательно финального рубежа Смуты, то здесь и споров быть не может; рубеж этот бесспорен. Что же касается начала Смуты, то её вряд ли справедливо датировать 1598 годом.

Первые годы после воцарения Царя Бориса в стране наблюдалась политическая стабильность и динамичное экономическое развитие, а внешние враги Руси не угрожали. Как написал известный русский историк С.Ф. Платонов (1860-1933), «первые два года своего царствования Борис, по общему отзыву, был образцовым правителем»1.Некоторые авторы вообще невероятно высоко оценивают историческую роль Третьего Русского Царя. Здесь в качестве своего рода парадокса можно привести высказывание одного из творцов и главных фигурантов другой Русской Смуты – 1917 года – А. Ф. Керенского (1881-1970), который заявлял, что «это был один из самых замечательных русских государственных деятелей допетровского времени»2

В феврале 1613 года, с призванием на Царство Михаила Фёдоровича, завершилась эта странная и страшная эпоха, когда многие русские люди с каким-то немыслимым самоистязанием и потрясающим героизмом боролись друг с другом, а потом все вместе и с иностранными пришельцами. В результате всех этих пертурбаций государство было фактически разрушено, был разорён весь русский общественный миропорядок, а число потеть – людских и материальных – не поддаётся даже приблизительному подсчёту.

Русские люди опамятовались, собрались на Великий Земский Собор и «единомысленно» решили: быть Царём Михаилу Романову. Выразительную картину многочасовых молений участников Собора в Успенском Соборе и вокруг него запечатлела, составленная весной того, 1613 года, «Утверждённая Грамота об избрании на Московское Государство Михаила Фёдоровича Романова». В ней говорилось, что «все православные хрестьяне, с жёнами и с детьми и с сущими младенцами, молили всемилосердного в Троице славимаго Бога, и пречистую Его Матерь и всех святых с неутешным плачем, чтоб всемилостивый Бог отвратил от нас праведный Свой гнев, надлежащий на ны, и призрил милостивым си оком на люди Своя сотворившая ны, и дал бы нам на Московское государство Государя Царя праведна и свята, и благочестива, и благородна и христолюбива, чтоб, по милости Божией, вперёд их царская степень утвердилась на веки, и чтоб было вечно, и твёрдо, и крепко и неподвижно в род и род на веки»3.

Когда же Смута началась? Единого ответа нет. Называются разные даты и различные события. Не вдаваясь в разбор всего этого историографического многообразия, выскажем собственную точку зрения.

Смута началась тогда, когда на политическом горизонте вполне зримо появилась фигура «Царевича Дмитрия» - якобы младшего сына Иоанна Грозного, погибшего и погребённого в одиннадцатилетнем возрасте ещё в мае 1591 года, и чудесным образом явившегося во плоти через многие годы. Осенью 1604 года этот «царевич» с небольшой свитой перешёл из польско-литовского государства («Речи Посполитой») в пределы Московского Государства. С этого времени собственно и началась Великая Смута.

«Лжедмитриев» было трое, но самым известным и самым знаковым был Лжедмитрий I, летом 1605 года воцарившийся в Москве, и правивший под именем «Царя Дмитрия Ивановича» одиннадцать месяцев. Он единственный из самозванцев, кто короновался на Царство (21 июля 1605 года), и кому присягнули должностные лица всех рангов.

Лжедмитрий - грандиозный международный проект по сокрушению Православной России и приведению её под длань римской курии. Уничтожение Православия – главная цель, высшее устремление Рима и «верных сыновей кафедры Святого Апостола Петра» - польско-литовских католических правителей. Их борьба с русским объяснялась и обосновывалась «священной» миссией сокрушения «еретиков» и «схизматиков», каковыми они считали православных. Потому, не сумев сокрушить Москву силой, ненавистники Руси-России и ухватились за возможность поколебать русские устои изнутри.

По словам историка Церкви, «Иезуиты, владевшие тогда сердцем Польши, не могли не соблазниться вдруг открывшейся возможностью овладеть сердцевиной русской государственности через подлог и обман, через призрак родного для Москвы Православного Царя, хотя бы и самозванца. Осуществилась почти невероятная, фантастическая интрига. Подложный царевич Дмитрий включён был в высокую политику Польши и Рима»4.

Конечно, сама идея «природного Царя» родилась на Руси, она экстракт боярских умышлений, но получила развитие, вызрела она именно в Польше. В качестве образца «польского изделия», каковым и являлся Лжедмитрий, уместно привести выдержку из записок секретаря Польского Короля Сигизмунда III АлессандроЧилли, описавшего встречу самозванца с папским нунцием (представителем) при Краковском дворе графом Клавдием Рангони в высочайшей аудиенции, данной Королём Сигизмундом III 15 марта 1604 года.

«Я сам был тому свидетелем, я видел, как нунций обнимал и ласкал Димитрия, беседуя с ним о России и говоря, что ему должно торжественно объявить себя католиком для успеха в своём деле. Димитрий, с видом сердечного умиления, клялся в непременном исполнении данного им обета и вторично подтвердил свою клятву в доме у нунция, в присутствии многих вельмож. Угостив Царевича пышным обедом, Рангони повез его во дворец. Сигизмунд обыкновенно важный и величественный, принял Димитрия в кабинете стоя и с ласковой улыбкой. Димитрий поцеловал у него руку, рассказал всю свою историю. Король, с весёлым видом приподняв свою шляпу, сказал: «Да поможет вам Бог, Московский князь Димитрий! А мы, выслушав и рассмотрев все ваши свидетельства, несомненно, видим в вас Иванова сына и, в доказательство нашего искреннего благоволения, определяем вам ежегодно 40000 золотых на содержание и всякие издержки»5.

Прижимистые поляки в данном случае не поскупились; ставка была очень высока, а приз – утверждение польско-католического господства в Москве - таким заманчивым, что пришлось раскошелиться.

Через месяц, в апреле 1604 года, самозванец отрекся от Православия и принял Католицизм. В архиве Ватикана сохранилось его послание папе Клименту VIII, написанное 18 апреля 1604 года, где будущий «царь» изложил свой теперешний «символ веры». «Я размышлял о душе моей,- пишет он, - и свет озарил меня». Он понял всё, всё взвесил: «и заблуждения греков, и опасности уклонения от правды, и величие истинной Церкви, и чистоту её учения. Решение его непоколебимо». Приобщившись к римско-католической Церкви, он «обрел Царство Небесное, оно еще прекраснее того, которое похитили у него так несправедливо. Теперь нет жертвы, которая была бы ему не по силам. «Он преклоняется перед промыслом Господним, он откажется, это если нужно, от венца своих предков». «Отче всех овец Христовых,— взывал проходимец к римскому епископу, - Господь Бог, может воспользоваться мной, недостойным, чтобы прославить имя Своё через обращение заблудших душ и через присоединение к Церкви Своей великих наций. Кто знает, с какой целью Он уберег меня, обратил мои взоры на Церковь Свою и приобщил меня к ней? Лобызая стопы Вашего Святейшества, как бы я лобызал стопы самого Христа, склоняюсь перед Вами смиренно и глубоко и исповедую перед Вашим Святейшеством, верховным Пастырем и Отцом всех христиан, моё послушание и покорность»6

1601 год стал переломным для царствования Бориса Годунова. На страну стало надвигаться тяжёлое испытание, страшное бедствие – голод. Тот год выдался необычайно дождливым, рано ударили морозы. Основные сельскохозяйственные культуры погибли; нечем было кормить скотину. Цена хлеба за год увеличилась в сто раз! Начался падёж скота, а за ним пришёл на Землю Русскую и «мор»7. И так продолжалось три года! Вот как о том сообщает «Новый летописец».

«Наводит Бог, грехов ради наших, приводя нас к покаянию, мы же его наказания ни во что не ставим, за то навел на нас Бог голод великий: были дожди великие все лето, хлеб же рос; и когда уже [пора пришла] хлебу наливаться, он незрелый стоял, зелен как трава; на праздник же Успения Пречистой Богородицы был мороз великий и побил весь хлеб, рожь и овес. И в том же году люди еще питались, терпя нужду, старым и новым хлебом, а рожь сеяли, чаяли, что взойдет; а весной сеяли овес, тоже чаяли, что взойдет. Тот же хлеб, рожь и овес, ничего не взошло, все погибло в земле. Был же на земле голод великий, так, что не купить и не добыть [хлеба]. Такая была беда, что отцы детей своих бросали, а мужья жен своих бросали же, и умирали люди, яко и в прогневание Божие, в моровое поветрие так не умирали. Был же тот голод три года. Царь же Борис, видя такое прогневание Божие, повелел мертвых людей погребать в убогих домах, и учредил к тому людей, кому трупы собирать»8.

Царь указом ограничивал цены на хлеб, преследовал тех, кто взвинчивал цены, но успеха не добился. Стремясь помочь голодающим, он раздавал беднякам деньги. Но хлеб дорожал, а деньги теряли цену. Царь Борис приказал открыть для голодающих царские амбары. Но их запасов не хватало на всех голодных, тем более, что, узнав о бесплатной раздаче, люди со всех концов страны потянулись в Москву, бросив домашние сельскохозяйственные работы. Имеются сведения, что около 127 тысяч умерших от голода было похоронено только в районе Москвы! Однако хоронить успевали не всех. Появились случаи людоедства. Люди начинали думать, что это - кара Божья. Возникало убеждение, что царствование Бориса не благословляется Богом, потому что оно беззаконно, достигнуто «неправдой». Следовательно, не может кончиться добром.

Живописно-мрачную картину бедствий Русской земли даёт келарь Троице-Сергиева монастыря, знаменитый писатель и историк того времени Авраамий Палицын. По его словам, Господь «омрачил» небо, покрыл его облаками, откуда «дождь проливался» непрестанно, а люди «во ужас впадаша», а на земле перестало родить «всякое семя сеянное» от «безмерных вод», «лиемых от воздуха». Затем «побил мраз сильный» всякий труд человеческий «и в полях, и в садах, и в дубравах», как будто вся земля огнём «поедена бысть». Беды на том не кончились, ибо наказание Божие не поняли и не покаялись, склонились к беззаконию. А за то последовали новые наказания «во второй год», ставшие «злейше» первого, так же случилось и «в третие лето». Авраамий тут присовокупляет, что «Царь же Борис в те лeта многу милостыню творяше к нищим».

Авраамий отмечает меру, которая отвечала милосердным представлениям Царя: начали раздавать по царскому повелению в Москве жизненные припасы и деньги. Однако это не только не улучшило ситуацию, но только усугубило её. «Многие тогда из ближних градов» к Москве потянулись за пропитанием. Земля обезлюдела, хозяйство везде бросали и толпы народа бродили по стране. Голод вызвал небывалую смертную статистику. Авраамий называет 127 тысяч человек; мертвых было так много, что хоронили в общих могилах без гробов и без отпевания. И это «толико во единой Москве». Многих же погребали при церквах, которых в Москве было более четырехсот, а тех погребённых было «неведомо колико»9. Русь переживала катастрофу национально-государственного масштаба.

Голландский купец Исаак Масса писал, что «на всех дорогах лежали люди, умершие от голода, и тела их пожирали волки и лисицы, также собаки и другие животные». Стало страшно подавать милостыню, так тут же могла возникнуть толпа страждущих, готовых разорвать дающего. «Я сам охотно бы дал поесть молодому человеку, - писал Масса, - который сидел против нашего дома и с большой жадностью ел сено в течение четырёх дней, от чего надорвался и умер, но я, опасаясь, что заметят и нападут на меня, не посмел»10.

Некоторые люди обезумели от голода. Появились случаи людоедства, невиданные ранее на Руси. Жуткую историю поведал, как очевидец, Жак Маржерет. «Я сам был свидетелем, - писал французский наёмник, - как четыре женщины, мои соседки, брошенные мужьями, решились на следующий поступок: одна пошла на рынок и, сторговавши воз дров, зазвала крестьянина на свой двор, обещая отдать ему деньги; но только он сложил дрова и зашёл в избу, чтобы получить плату, как женщины удавили его и спрятали в погреб, чтобы тело не повредилось: сперва хотели съесть лошадь убитого, а потом приняться за труп. Когда же преступление открылось, они признались, что труп этого крестьянина был уже третьим»11.

Естественно, что нельзя обобщать подобные случаи, но невозможно их и игнорировать; данные о каннибализме встречаются не только в записках иностранцев.

Массовый голод вызвал народные волнения. Бродячие голодные и обездоленные люди сбивались в группы, становившиеся шайками и бандами, рыскавшими по всей стране, промышляя грабежами и убийства. Такие «ловцы удачи» появились даже в пригородах Москвы.

В 1604 году голод на Руси завершился, урожай того года был обильным и можно было надеяться на скорое оправление всего национально-государственного организма. Однако грянуло бедствие страшнее всех предыдущих, которое Борису Годунову, несмотря на его ум, политическое чутье и административное мастерство, одолеть не удалось. Под именем Царевича Дмитрия появился самозванец, которого немалое число людей постепенно стало воспринимать не только как законного корононосителя, но и «мечом возмездия» для Царя Бориса.

Слухи о том, что Царевич Дмитрий «на самом деле» спасся, а вместо него похоронен был в Угличе некий «поповский сын», ходили давно. Точно установить время их появления не представляется возможным. Русское же сознание было в ту эпоху теоцентричным и эсхатологичным; оно воспринимало мир и все события его как дар Всевышнего, Которому ведомо всё, и для Которого нет невозможного. Потому подобное событие и воспринималось как возможное, а для кого-то и желанное, проявление метафизического мира.

Конечно, верили «чудесному спасению» далеко не все; можно даже сказать, что на первых порах в это почти никто и не верил. Проводилось же расследование, была официальная процедура похорон, на которой присутствовали именитые должностные лица, родственники погибшего и даже благочестивый Митрополит Сарский и Подонский Геласий (†1601). К тому же гроб с телом Царевича стоял в Угличе в храме открытым несколько дней, а к нему стекалось множество народа, в том числе и дворовых людей Нагих, знавших Дмитрия в лицо, так что «осуществить подмену» не было никакой возможности.

Первопатриарх же Иов, как только возникли разговоры о самозванце, тут же обратился к пастве с окружным посланием, где называл истинное имя «похитителя» титула Царевича. Самозванец был предан анафеме. Всё это имело воздействие, но далеко не на всех.

Нельзя не учитывать, что с тех пор как погиб Дмитрий, прошло много лет, важные подробности его смерти и похорон забылись. Эта тема вообще была изъята из официального обращения более десяти лет. Как показало развитие событий, то была стратегическая ошибка правительства Бориса Годунова. Спохватились, когда слух о «спасённом Царевиче Дмитрии» начал приобретать характер своеобразной общественной пандемии.

Для некоторых родовитых, таких как Василий Иванович Шуйский, или Фёдор Никитич Романов, появление самозванца открыто путь к политическому реваншу, к ниспровержению Бориса Годунова; Василий Шуйский (1552-1612, Царь 1606-1610) потом в том откровенно признавался. Этот боярин, стоявший у гроба с телом погибшего Цесаревича, принимавший участие в его погребении, всё прекрасно знал. Ни в какое «чудо Царевича» он не мог верить, так как упомянутое «чудо» являлось рукотворным.

Можно сказать, что в данном случае именно слух «родил героя»; точнее говоря, – произвёл на свет одного из самых гротесковых антигероев Русской истории.

Летом 1604 года дело о «спасшимся» сыне Иоанна Грозного начало приобретать скандальный оборот, получило европейский резонанс. В июле в Москву прибыл посол Императора «Священной Римской Империи», а проще говоря – Австрийского императора Рудольфа II(1552-1612, Император с 1576) барон Генрих фон Логау, которого сопровождала блестящая свита из почти ста человек. Суть миссии сводилась к возможности установления союза с Россией, и получения от неё помощи в борьбе с турками и поляками. Высокий посланец пребывал в Москве с 1 июля по 29 августа 1604 года, но ничего не добился. Русский Царь и его ближайшие советники совершенно не собирались воевать за чужие интересы, да ещё и в союзе с «проклятыми латынами». В данном случае это не суть важно.

Интересно другое: на одной из аудиенций Логау призвал Монарха быть «предусмотрительными и осторожным», так как в Польше объявился некий человек, выдающий себя за сына Царя Иоанна, который нашёл в Польше «немало приверженцев». Надо думать, что подобное «предупреждение» со стороны иноземца произвело тяжелое впечатление на Бориса Годунова. Он довольно резко ответил, что «может одним перстом разбить этот сброд и для этого даже не понадобится всей руки»12.

К лету 1604 года Третий Царь уже хорошо был осведомлен о самозванце; разговоры и слухи о нём были так настойчивы, что Самодержец распорядился доставить из выксунского далека мать Царевича Дмитрия инокиню Марфу. В Новодевичьем монастыре в присутствии Патриарха он лично её опросил: как было дело в 1591 году и не случилось ли тогда «подмены».

Мария-Марфа, ненавидевшая Годунова всеми фибрами своей души – он ведь её, Царицу, и её родню сверг с царской высоты и превратил почти «в грязь дорожную», отнекивалась, что-то невнятно лепетала, ссылаясь «на беспамятство». Но она всё помнила и ждала часа возмездия, взывала к Богу, чтобы покарал врагов и погубителей. Когда последняя жена Иоанна Грозного 18 июня 1605 года с триумфом въезжала в Москву в сопровождении дорогого «дитяти», то, наверное, испытывала безмерную радость, какую трудно с чем было и сравнить. Именно её признание в Лжедмитрии своего сына и стало последней преградой на пути торжества проходимца.

В «Пискаревском летописце», составленном в 40-е годы XVII века, содержится удивительный рассказ о том, что будущий самозваный «Царь всея Руси», во время своих скитаний по стране, добрался и до Выксы, где пребывала Мария Нагая, теперь инокиня Марфа. «И неведомо каким вражьим наветом, - утверждал летописец, - прельстил Царицу и сказал ей воровство своё. И она ему дала крест злат с мощами и с камением драгим сына своего благоверного Царевича Дмитрия Ивановича Углецкого. И оттоле Гришка Рострига поиде в северские грады и попущением Божиим, наветом вражьим, скинул с себя иноческий образ и облекся в мирское одеяние, и начал мяса есть и многие грехи творить»13.

Подобное свидетельство, которое не встречается в других документах, может вызвать только недоумение. Невозможно поверить в правдивость данной истории; иначе Мария-Марфа будет выглядеть преступной и коварной заговорщицей, дискредитировавшей полностью монашеское звание…

Тем не менее, именно позиция матери – Марии-Марфы - летом 1605 года сняла все препоны и отмела все сомнения в подлинности «Царевича Дмитрия». Маржерет, утверждая «подлинность» Лжедмитрия, вполне логично заключал: «Нельзя не обратить внимания на мать Дмитрия, и многих его родственников, которые, если это было бы не так, могли выступить с протестами»14. С позиции обычного человеческого «здравого смысла» так оно и должно было быть. Однако получилось совершенно иначе. Мать приняла правила предложенной шулерской игры. Скажи она хоть слово правды и вся эта преступная Лжедмитриада могла бы закончиться уже после «первого акта». Однако монахиня (!!!) этого слова не сказала, став одной из виновниц преступного торжества проходимца. Как видно, ненависть может лишить человека и разума и совести.

Прошло менее года, и 3 июня 1606 года Марфа уже торжественно встречала в Москве «мощи Царевича Дмитрия», доставленныве из Углича. При этом она голосила «во «всю ивановскую», чтобы простили её грешную, виноватою «пред Царём (Василием Шуйским – А.Б.), и пред всем Освященным Собором, и пред всеми людьми Московского государства, и всего более пред своим сыном, Царевичем, что долго терпела вору-расстриге, злому еретику, не объявляя о нём, и просила простить ей прежний грех и не подвергать её проклятию»15. И Шуйский её простил «от имени всех людей государства» (!!!- А.Б.) и поручил святителям молиться о ней, чтобы и Бог её простил…

Борис Годунов совсем не собирался игнорировать проблему «воскресшего Дмитрия» уже на ранней стадии её возникновения. Имелись надежные сведения, что самозванец собирает сторонников и намеревается вторгнуться в пределы государства. Будучи умным человеком и изощрённым политиком, Борис Годунов отнёсся к подобным известиям со всей серьезностью. Ему не представлялся опасным сам по себе самозванец; летом 1604 года ему была известна предыстория прохиндея.

Третий Царь не бездействовал и предпринял даже некоторые дипломатические шаги: отправил послание Императору «Священной Римской империи германской нации» РудольфуII. В нём говорилось, что «Юшка Отрепьев был в холопах у дворянина нашего, у Михаила Романова, и, будучи у него, начал воровати, и Михайло за его воровство велел его збити з двора, и тот страдник учал пуще прежнего воровать, и за то его воровство хотели его повесить, и он от тое смертные казни сбежал, постригся в дальних монастырях, а назвали его в чернецах Григорием»16.

Конечно, Самодержцу и в голову не могло прийти – такого просто никогда раньше в истории не случалось, что царские подданные, русские православные люди!, через несколько месяцев чуть ли не табунами побегут «присягать» какому-то проходимцу, забыв все клятвы, обеты и анафемы.

Царя же особо беспокоило, что за спиной самозванца стояли польские покровители – давние и извечные враги России и русских. Он опасался, что дело идёт к большой войне, а потому летом 1604 года началась военная мобилизация, причём к делу формирования ополчения привлекались даже монастыри.

В записках современника событий лютеранского пастора Мартина Бера имеются интересные подробности первой стадии Лжедмитриады на Русской земле. «Димитрий, уже честимый как Царевич многими Польскими вельможами, получил от них значительное вспоможение и, соединяясь с казаками, имел до 8 000 воинов. С этим отрядом он начал своё дело, осадил Путивль и, благодаря содействию проклятого Отрепьева, овладел пограничным городом в октябре месяце, не сделав ни одного выстрела: жители Путивля покорились ему добровольно, как законному государю. Весть о таком происшествии ужаснула Бориса. Он сказал князьям и боярам в глаза, что это было их дело (в чем и не ошибся), что они изменою и крамолами стараются свергнуть его с престола. Между тем, разослал гонцов по всему государству с повелением: всем князьям, боярам, стрельцам, иноземцам, явиться к 28 октября в Москву непременно, угрожая отнять у ослушников имения и самую жизнь. На другой день разослал других гонцов, а на третий третьих, с указами такого же содержания. В течение одного месяца собралось более 100000 человек… Строгие меры принудили всех идти к войску, которое, около Мартинова дня17, состояло уже почти из 200000 человек»18.

В приведённой цитате два момента привлекают внимание. Во-первых, утверждается, что якобы существовало два персонажа: Царевич Дмитрий и Григорий Отрепьев. Последний являлся не только как бы агентом «царевича», но и выступал чуть ли не его «альтер эго». Позднее теорию «двух Дмитриев» развивал историк Н.И. Костомаров и некоторые другие любители несуществующих «тайн истории».

Вторая интересная подробность, которая встречается в сочинении Бера, это обвинение в измене и пособничестве врагу, которое осенью 1604 года бросил Борис Годунов боярскому синклиту. Какими Самодержец на тот момент сведениями располагал, мы точно не знаем, но ясно, что он уже и не сомневался, что самозванец - продукт боярских интриг. При этом, как не без удивления написал Н.М. Карамзин, Борис Годунов «не казнил ни одного человека за явную приверженность к самозванцу»19.

Знаток сложных хитросплетений того времени историк С.Ф.Платонов написал: «Боярство не могло помещать ему (Борису Годунову – А.Б.) занять престол, потому, что помимо популярности Бориса, права его на Царство были серьёзнее прав всякого другого в глазах народа по родству Бориса с угасшей Династией. С Борисом-Царём нельзя было открыто бороться боярству, потому, что он был сильнее боярства, а сильнее и выше Бориса для народа была лишь Династия Даниловичей (Ивана Даниловича Калиты). Свергнуть его можно было только во имя её»20.

От тайных разговоров и глухих слушков дело «воскресшего Дмитрия» постепенно стало приобретать характер серьезного общественного движения против Бориса Годунова. 16 октября воинство самозванца перешло границу и вторглось на территорию России. За несколько же месяцев до того, по стране начали распространяться «подметные грамоты», «прелестные письма» от имени «Царевича Дмитрия».

Уже сам по себе этот факт свидетельствовал о тот, что за спиной авантюриста стояли влиятельные и состоятельные силы, способные вести, как бы теперь сказали, «информационную войну». Нет никаких указаний на то, то эта кампания как-то и кем-то финансировалась из России. В то же время совершенно точно установлено, что «благодетелями» самозванца выступали «ясновельможные» польско-литовские покровители и сам Король Речи Посполитой. Деньги шли из Польши, а благословляли же всё это антирусское начинание «наместники кафедры Святого Петра» в Риме. Одним словом, это был, если воспользоваться современной фразеологией, «креативный международный проект» по сокрушению Православной России.

Для того, чтобы была понятна суть преступной антрепризы под названием «Лжедмитриада» достаточно привести фрагмент из «подметной грамоты», где самозванец, обращаясь к Русскому народу, изрекал, что «он невидимою Десницею Всевышнего устранённый от ножа Борисова и долго сокрываемый в неизвестности, сею же рукою изведён на феатр мира под знамёнами сильного, храброго войска, спешит в Москву взять наследие своих предков, венец и скипетр Владимиров». При этом он убеждал, что они свободны от клятвы Борису, который - «злодей богопротивный»21.

Самое отталкивающе во всей этой истории то, что свои тёмные дела сам авантюрист, как его менторы и приспешники, старались прикрыть «именем Божиим». Без подобной «сатисфакции» чего-то добиться на Русской Земле не было ни единого шанса ни у кого.

Подлинное происхождение Лжедмитрия и его эскапады до побега в Польшу в общих чертах хорошо известны. Первоначально Патриарх Иов озвучил перечень похождений, затем и другие писали, добавляя детали. Далеко не все историки этим свидетельствам верили, да некоторые и до сих пор не верят. Бог им судья! Нельзя же взрослого человека научить отличать свет от тьмы; подобное восприятие может открыть только «око духовное».

Если отбросит словесную шелуху о «европеизаторских намерениях» Лжедмитрия I - единственного из самозванцев, захватившего престол Государства Российского, и фактического убийцы Царя Фёдора Борисовича и Царицы Марии Григорьевны и, опираться исключительно на аутентичные документы, то «родословие» проходимца достаточно хорошо известно. Его уже знал Патриарх Иов. В Соборном определении от июня 1604 года ясно и недвусмысленно говорилось. «Царь и Великий князь Борис Фёдорович всея Русии, с отцем своим святейшим Иовом Патриархом всея Русии, и с сыном своим благородным Царевичем князем Фёдором, со всем освещенным собором с митрополиты, и архиепископы, и владыки и архимандриты, игумены и со всем своим царским синклитом, видя божеское на нас, за грехи наши, праведное прещение, яко известный всем и знаемый вор, чернец, бывший сын боярский, по реклу Отрепьев, бежав в ляхи, назвался Царевичем Димитрием, как всем ведомо, по приключению скончался во граде Угличе и погребён тамо»22.

Патриарх знал и лично «похитителя имени», который некоторое время служил при нём. Очевидно именно поэтому самозванец и не рискнул встретиться с Первопатриархом, а въехал в Москву только тогда, когда Иов был насильственно изгнан из Москвы.

Происхождение Григория Отрепьева и его похождения в «допольский период» подробно передаёт «Новый летописец». Подобные свидетельства опирались на показания его матери, дяди и прочих родственников-галичан. Дядя Григория, Смирной-Отрепьев, оказался самым толковым свидетелем, и Царь Борис даже посылал его в Польшу для обличения племянника, но ничего из этого путного не получилось. Поляки не хотели ничего слушать, а встретиться дяде с племянником - «Царевичем Дмитрием» - не позволили. Они уже начали реализовать «эпохальный проект» Лжедмитрия.

Последующие историки добавляли второстепенные детали и нюансы, но ничего нового, нового по существу, так и не установили. Так как вокруг этого сюжета всё ещё бытуют разноречивые спекулятивные суждения, то уместно привести обширный фрагмент из летописного свода.

«В пределах московских есть город Галич23. В нём же живут в имениях своих множество воинов. Среди тех галичан жил сын боярский по имени Замятия Отрепьев24. У него же было два сына: Смирной да Богдан. У того же Богдана родился сын Юшка. И когда он подрос, отдали его в Москву на учение грамоте… и был [он] грамоте весьма горазд, и в молодости постригся [в монахи] в Москве… и пришел в Суздаль, в Спасо-Евфимьев монастырь. Архимандрит же Левкий, видя его юный возраст, отдал его под начало духовному старцу. Он же жил в том монастыре года, и из того монастыря ушел и пришёл в монастырь Спасский на Куксу25, и жил там двенадцать недель. И, услышав о деде своем Замятие, что тот постригся в Чудовом монастыре, пришел в Чудов монастырь, и в Чудове монастыре жил и был поставлен в дьяконы. Патриарх же Иов, слышав о нём, что он научен грамоте, взял его к себе к книжному письму. Он же жил у Патриарха и начал составлять каноны святым. Ростовский же Митрополит Иона, видя его у Патриарха, возвестил Патриарху, что сей чернец дьяволу сосуд будет. Патриарх же не поверил ему.

Он же [чернец Гришка], окаянный, живя у Патриарха в Чудовом монастыре, многих людей вопрошал об убиении Царевича Димитрия и проведал об этом подробно… [Гришка] в шутку говорил старцам: «Царь буду на Москве». Они же на него плевали и смеялись. Тот же преждереченный Митрополит ростовский возвестил самому Царю Борису, что сей чернец самому сатане сосуд. Царь же Борис, услышав такие слова, повелел дьяку Смирному Васильеву послать его [Гришку] на Соловки под крепкое начало. Тот же Смирной сказал [об этом] дьяку Семейке Евфимьеву. Тот же Семейка был Гришке родственник и молил Смирного, чтобы его сослал не сразу, а хотел о нём хлопотать. Дьявол же его [Гришку] укрывал: положил Смирному [это дело] в забвение, и [тот] царский приказ позабыл.

Он же, Гришка, узнав об этом, побежал из Москвы, и прибежал в галичский монастырь, к [Преподобному] Якову на Железный Борок26, и, немного пожив тут, ушел в Муром, в Борисоглебский монастырь, а в Борисоглебском монастыре строитель дал ему лошадь и отпустил его. Он же, Гришка, пошел на Северщину27, и пришел в Брянск, и в Брянске сошлись с ним такие же воры чернецы Мисаил Повадин с товарищем. С ними же [Гришка] соединился и пошел в Новгородок Северский в Спасский монастырь, и тут пожил немного. Тот же окаянный Гришка жил у архимандрита в кельи, и отпросился у архимандрита с теми же окаянными старцами в Путивль, сказав, что: «Есть де у меня в Путивле, в монастыре, родня». Архимандрит же [об обмане] не догадался, и отпустил их в Путивль, и дал им лошадей и провожатого. Он же, окаянный Гришка, написал память: «Аз есмь Царевич Димитрий, сын Царя Ивана; как буду на престоле отца своего в Москве, и я тебя пожалую за то, что ты меня принял в своей обители». И ту память оставил у архимандрита в кельи.…

Тот же Гришка с товарищами пришли в Киев. В Киеве же воеводствовал князь Василий Константинович Островской и держал православную веру крепко. Увидев их, был он рад и повелел тому Гришке служить у себя обедню. Он же [Гришка] ему полюбился, и послал его [князь] в Печерский монастырь и повелел его там покоить и беречь во всем. Тот же Гришка жил в монастыре не по христианскому обычаю: всякую скверну творил и мясо ел. Видя его скверную жизнь, возвестили[о том] архимандриту; архимандрит же возвестил князю Василию. Князь же Василий, о том услышав, повелел его поймать и казнить. Враг же его [Гришку] хранил, ведя его к последней погибели. Сведав о том, бежал [Гришка] из монастыря, и низверг с себя иноческий образ и облекся в мирское платье, и побежал к князю Адаму Вишневецкому28 в его город…»29.

В силу родовой ангажированности, «Новый летописец» не упоминает о службе Григория Отрепьева у бояр Романовых на Варварке, где он подвизался ещё до службы у Патриарха…

«Царевич Дмитрий» обнаружился в польско-литовской Речи Посполитой где-то в конце 1602 года, а уже весной 1604 был представлен Польскому королю Сигизмунду в Кракове, который его «признал» и выделил средства самозванцу. Этот момент и стал подлинным началом преступной антрепризы под названием «Лжедмитриада». Затем был сбор «воинства», переход русской границы. Папы Климент VIII и Павел V патронировали всё начинание и даже состояли в переписке с проходимцем.

Авантюрист и его шайка, при непосредственной поддержке польско-католических кругов, развязали в России по сути дела гражданскую войну. Как казалось, перелом наступил 21 января 1605 года, когда воинство самозванца было разгромлено у деревни Добрыничи. Армия самозванца обратилась в беспорядочное бегство; «быстрее ветра» неслась восвояси польские конники, числом в несколько сот человек. Вместе с ними уносил ноги и Лжедмитрий, едва избежавший гибели, ускакав, как выразился Н.М. Карамзин, «в беспамятстве страха» на раненой лошади в пограничный Путивль.

Казалось, что Борис Годунов одержал может быть самую важную в своей жизни победу. Хотя самозванца и не поймали, вначале решили, что он был убит, но все явные изменники, как и те, которые готовы были изменить при случае, оцепенели от ужаса. Казалось, что в облике Бориса Годунова снова является на Русь Грозный Царь Иоанн, тот, преставившийся за двадцать лет до того, при котором никакой прохиндей не смог бы никогда найти ни одного сторонника на Русской Земле. Но так только казалось.

Вся трагедия по-настоящему только начиналась. Наступило 13 апреля 1605 года и как бесстрастно повествует летописец, «после Святой недели в канун [праздника] Жен Мироносиц Царь Борис встал из-за стола, после кушанья, и внезапно пришла на него болезнь лютая, и едва успели постричь его [в монахи]. Через два часа от той же болезни [Царь] и скончался. Погребен был [царь Борис] в соборе Архистратига Михаила в приделе Ивана Списателя Лествицы, где же погребен Царь Иоанн Васильевич с детьми».

Борис Годунов умер около 15 часов в царском тереме, успев благословить на Царство сына Фёдора и, приняв перед кончиной иноческий образ с именем Боголепа. С его смертью закончилась одна эпоха и началась другая.

Ужас ситуации состоял в том, что представители родовитых боярских фамилий и значительная часть всего «служилого люда», сначала тайно, а потом и явно симпатизировали самозванцу, и открыто его поддержали, присягнув на верность проходимцу. Карамзин был совершенно прав, когда говорил, что боярская спесь была главным побудительным мотивом «нелюбви» к Годунову, вызвавшей фактически национальное предательство, совершенное русской родовой элитой в начале XVII века.

И самое страшное событие, камертон всей драмы Смуты – убийство в июне 1605 года сына Бориса Годунова Царя Фёдора Борисовича Годунова (1589-1605). Он был законным правопреемником, ему присягнули высшие должностные лица государства, но прошло всего сорок девять дней после смерти отца и 1 июня 1605 года толпа негодяев, сначала свергла Фёдора с престола, а через несколько дней (10 июня) убила и его, и его мать Царицу Марию Григорьевну.

Это – первый в Русской истории случай Цареубийства, за которое никто не покаялся и никто не понес даже минимального наказания. Один только уже престарелый и больной, вскоре «исторгнутый из сана», Патриарх Иов пытался спасти Отрока-Царя и молил Бога о ниспослании милости. Милость ниспослана не была, но зато беспощадная кара последовала.

В последующие годы в стране началась жесточайшая междоусобная война, унесшая бессчетно количество человеческих жизней. Фактически Россия пережила страшный приступ гражданской войны. Как написал настоятель Троице-Сергиевой лавры Преподобный Дионисий30: «Божьим праведным судом, за умножение грехов всего православного христианства, в прошлых годах учинилось в Московском государстве, не только между общего народа христианского междоусобие, но и самое сродное естество пресечаше. Отец на сына и брат на брата восстали, единородная кровь в междоусобии проливалася»31.

Государство было фактически разрушено, а Москва оккупирована польско-литовскими католическими интервентами. Понадобились неимоверные усилия, море крови, чтобы изгнать захватчиков и восстановить русскую власть, а потом потребовалось ещё несколько десятилетий, чтобы залечить раны Смуты.

Поразительно, что первому факту Цареубийства в Русской истории до сих пор практически не даётся надлежащая нравственно-историческая оценка. В своё время Н.М. Карамзин, высоко оценивавший личные качества юного Фёдора, назвав его «первым счастливым плодом европейского воспитания», само его убийство не воспринимал как чудовищный акт. Историограф ограничился сентиментально-назидательной сентенций: «Сын (Фёдор – А.Б. ) естественно наследовал права его (отца – А.Б.), утвержденные двукратною присягою, и как бы давал им новую силу прелестию своей невинной юности, красоты мужественной, души равно твёрдой и кроткой…Но тень Борисова с ужасными воспоминаниями омрачала престол Фёдоров: ненависть к отцу препятствовала любви к сыну»32.

Иными словами сын стал жертвой злодеяния отца. Так пишут до сих пор. И всё. Притом, что факт причастности к «злодеянию» в Угличе Бориса Годунова не был документально установлен ни до Н.М. Карамзина, ни им, ни после. Существовало лишь «мнение», основанное на тенденциозных заключениях «Нового летописца», на некоторых более ранних безымянных «показаниях», на «записках» изолгавшихся иностранцев, да туманных намёках некоторых современников. Об этот речь пойдёт особо.

В Русской истории было несколько омерзительных случаев Цареубийства, ставших навсегда фактами богоотступничества русских людей.

В июле 1762 года был убит внук Петра I Император Пётр III (1728-1762).

В июле 1764 года в каземате Шлиссельбургской крепости был умерщвлён Император Иоанн Антонович (1740-1741), провозглашённый Императором по воле Императрицы Анны Иоанновны (1693-1740) и свергнутый с Престола в ноябре 1741 года.

В марте 1801 году группа негодяев из числа гвардейских офицеров умертвила Императора Павла I (1754-1801).

В марте 1881 года в результате террористического акта народовольцев погиб Император Александр II (1818-1881).

В июле же 1918 года в Екатеринбурге был убит вместе с Семьей Последний Царь Николай II(1868-1918), отрешённый от власти ещё в марте 1917 года.

Этот трагический мартиролог жертв богопротивного человеческого злобного неистовства открывал как раз юный Фёдор Борисович Годунов.

В отечественной светской западнической историографии, которая безраздельно доминировала у нас в стране, по крайней мере, два века, страшное богоотступничество – Цареубийство – никогда не рассматривалось в духовном контексте. Такого контекста в западоцентричной литературе просто вообще никогда не существовало. Только голый эмпиризм, сдобренный сентенциями формационной или цивилизационной методологии - и достаточно. В качестве характерного примера приведём выдержку из сочинения известного современного историка.

Об убийстве Царя Фёдора Борисовича и Царицы Марии говорится: «Царицу быстро задушили верёвками. Фёдор же отчаянно сопротивлялся, но покончили и с ним. Сестру (Ксению - А.Б.) оставили в живых. Позже её постригли в монахини и отправили в Кириллово-Белоозерский монастырь. Выйдя на крыльцо, бояре объявили народу, что Царь и Царица-Мать со страху отравились. Другие Годуновы также были обнаружены и затем высланы. Династия Годуновых прекратила своё существование»33.

Всё; тема считается исчерпанной. Ну, ладно, не знает автор, что Кириллов монастырь являлся мужской обителью и туда женщин «не ссылали». Это, как говорится, мелочи. Куда важнее другое обстоятельство, совершенно проигнорированное. Убийство Царя – это богоотступничество, это страшный грех, за который неминуемо следует наказание Всевышнего. И оно последовало. Полное разорение страны и гибель множество людей в эпоху Смуты – разве не есть подтверждение вечной библейской истины!

Духовный смысл происходивших тогда на Руси событий объяснил Митрополит Петербургский и Ладожский Иоанн. «Клятвопреступление стало фактом. Народ, ещё недавно столь настойчиво звавший Бориса на Царство, присягавший ему как богоданному государю, попрал обеты верности, отринул законного наследника престола, попустил его злодейское убийство и воцарил над собой самозванца и вероотступника, душой и телом предавшегося давним врагам России. Вот где таится подлинная причина Смуты, как бы ни казалось это странным отравленному неверием и рационализмом современному уму. Совершилось преступление против закона Божиего, которое и повлекло дальнейшие гибельные последствия всеобщего разора и мятежа»34.

 


1Платонов С.Ф. Русская история. М., 1996. С. 129.

2 Керенский А.Ф. История России. Иркутск. 1996. С. 66.

3 Царский сборник. Службы. Акафисты. Месяцеслов. Помянник. Молитвы за Царя. Коронация. М., 2000. С. 575.

4Карташёв А.В. История Русской Православной Церкви. М., 2004. С. 522.

5 Воейков Н.Н. Церковь, Русь и Рим. Минск. 2000.. С. 428-429.

6 Пирлинг В. Дмитрий Самозванец. Ростов-на-Дону. 1998. С. 17..

7 Массовая смерть.

8 Хроники смутного времени. С. 292.

9Сказание Авраамия Палицына. СПб., 1909. С. 212.

10 Масса И. Краткое известие о Московии//Россия XVII века: воспоминания иностранцев. Смоленск. 2003. С. 124-125.

11 Маржерет Ж. Состояние Российской Державы и Великого княжества Московского//РоссияXVII века: воспоминания иностранцев. Смоленск. 2003. С. 51.

12 Масса И. Краткое известие о Московии. Там же. С. 144.

13 Полное собрание русских летописей. Т. 34. М., 1978. С. 2-5-206.

14 Маржерет Ж. Ук. соч. С. 75.

15 Макарий Митрополит Московский и Коломенский. История Русской Церкви. Т. 6. М., 1996. С. 66.

16 Скрынников Р.Г. Борис Годунов. М., 1978. С. 156.

17 Католическая церковь 11 ноября чтит память монаха-отшельника, небесного покровителя Франции Святого Мартина Турского (335-397).

18 Бер М. Летопись московская с 1584 по 1612// Сказания современников о Дмитрии Самозванце. Т.2. СПб., 1859. С. 38-39.

19 Карамзин Н.М. История Государства Российского. Т. 11. М., 2009. С. 1100.

20 Платонов С.Ф. Ук. соч. С. 131-132.

21 Акты Археографической Экспедиции. Т. 2. СПб., 1836. С. 76.

22 Собрание государственных грамот и договоров. Т. 2 .СПб., 1819. С. 164.

23 Город Галич расположен на Костромской земле примерно в 120 километрах от Костромы.

24 Род Отрепьевых восходит к польскому дворянину Владиславу Неледзевскому, приехавшему на Русь при Дмитрии Донском и оставшемуся ему служить. Участвовал в Куликовском сражении, принял Православие с именем Владимир и родовой фамилией Нелидов. Он князя Дмитрия он получил село Николаевское с деревнями под Суздалем. У него был единственный сын Георгий. В пятом поколении от Владислава-Владимира было двое Нелидовых. Старший, Давид Борисович, от Иоанна III получил прозвание Отрепьев, за то, как гласит предание, что предстал перед Великим князем в обтрёпанной одежде. От него-то и пошли Отрепьевы. Согласно «Тысячной книге» 1550 года на царской службе состояли пять Отрепьевых. Из них в Боровске сыновья боярские «Третьяк, да Игнатий, да Иван Ивановы дети Отрепьева. Третьяков сын Замятия»; в Переславле-Залесском - стрелецкий сотник Смирной-Отрепьев». Из потомства Давида Борисовича и произошёл Юрий Богданович Отрепьев («Юшка»), принятый в монашество с именем Григория. Имя Григория тяготело над родом Отрепьевых как проклятие. Отрепьевы жаловались Царю Алексею Михайловичу, что, несмотря на столетия верной службы, «от всех людей принимают понос и укоризно больше 60 лет внапрасне за их прозвище для воровства Гришки Отрепьева». Именным указом от 9 мая 1671 года Царь «указал писатца прежним прозванием по выезду Нелидовыми».

25Спасов-Кукоцкий или Спас на Куксе, от названия реки, мужской монастырь под Владимиром. Основан в XVI веке. Первые сведения о монастыре совпадают со временем пребывания в нём Гришки Отрепьева. В 1764 году монастырь упразднён.

26 Свято-Предтеченский Иаково-Железноборский мужской монастырь, расположенный примерно в восьмидесяти километрах от Костромы, был основан в конце XIV века Преподобным Иаковом (ум.1442). Существует предание, что именно здесь Григорий Отрепьев принял постриг.

27Се́верщина или Северская земля - так в XI—XVII веках именовались территории, располагавшееся на северо-востоке современной Украины (Черниговская и Сумская области) и на юго-западе современной России (Брянская и Курская области).

28Ада́м Вишневе́цкий (1566-1622) – польский шляхтич и магнат, получил известность тем, что «обнаружил» Лжедмитрия I.

29 Хроники смутного времени. М., 1998. С. 296-298.

30 Преподобный Дионисий, в миру Давид Зобниновский, преставившейся в 1640 году, с 1605 года был архимандритом Старицкого Богородицкого монастыря, а в 1619 году, по воле Патриарха Гермогена, стал настоятелем Троице Сергиевой лавры.

31 Россия перед Вторым Пришествием. Материалы к очерку русской эсхатологии. Составители С. и Т. Фомины. Т. 1-2. М., 2002. Т. 1. С. 248.

32Карамзин Н.М. История Государства Российского. Т XI. Гл. III. С. 276.

33 Сахаров А.Н. Триумф и трагедия Лжедмитрия//ЮНЕСКО. История человечества. М., 2003. Т. VIII. С. 179.

34 Митрополит Иоанн. Русская Симфония. Очерки русской историософии. СПб., 2009. С. 193.

 
 Николай II (серия ЖЗЛ)
 Николай II
 Последний Царь (серия Царский Дом)
 Император Николай II
Николай II
Судьба Императрицы
Сердечные тайны Дома Романовых

Григорий Ефимович Распутин-Новый. Мифы и реальность

Российская Империя. Образ и смысл

Императрица Мария

Оклеветанная Анна. Жизнеописание А. А. Вырубовой-Танеевой

Царь Иоанн Грозный
Павел I. Гамлет на русском троне

Российская Империя. Образ и смысл

Император Николай I

Книга, которая включена в перечень «100 книг», рекомендуемый школьникам к самостоятельному прочтению.

Александр III

"...Эта книга о русском человеке, его мыслях, чувствах, представлениях. Он любил Родину, как свою мать, искренней сыновней любовью всю жизнь. Он всю свою жизнь служил этой Родине. В этом смысле эта книга очень познавательна" - Александр Боханов (ИАС Русская народная линия, 22 января 2013 года).

6 ноября 2016 г. ( 24 октября ст.ст.), воскресенье. 
Неделя 20-я по Пятидесятнице.Поста нет.

Мч. Арефы (икона) и с ним 4299 мучеников. Иконы Божией Матери "Всех скорбящих Радость" (икона). Прп. Зосимы(икона). Блж. Елезвоя (икона) (Калеба), царя Ефиопского. Мц.Синклитикии и двух дщерей ее. Прпп. АрефыСисоя и Феофила, затворников Печерских. Свт.Афанасия, Патриарха Цареградского. Прп. Георгия. Сщмчч. Лаврентия, еп. Балахнинского, Алексияпресвитера и мч. Алексия. Прп.Арефы исп.. Сщмчч. Иоанна иНиколая пресвитеров. Сщмч.Петра пресвитера.

Утр. - Ев. 9-е, Ин., 65 зач., XX, 19-31. Лит. - Гал., 200 зач., I, 11-19.Лк., 83 зач., XVI, 19-31.Богородицы: Флп., 240 зач., II, 5-11. Лк., 54 зач., X, 38-42; XI, 27-28.

Карта храмов

 



Подписка на новости

Последние обновления

События