Русская Православная Церковь

ПРАВОСЛАВНЫЙ АПОЛОГЕТ
Богословский комментарий на некоторые современные
непростые вопросы вероучения.

«Никогда, о человек, то, что относится к Церкви,
не исправляется через компромиссы:
нет ничего среднего между истиной и ложью.»

Свт. Марк Эфесский


Интернет-содружество преподавателей и студентов православных духовных учебных заведений, монашествующих и мирян, ищущих чистоты православной веры.


Карта сайта

Разделы сайта

Православный журнал «Благодатный Огонь»
Церковная-жизнь.рф

Новое наступление Варлаамизма


Секуляризация Церкви

ἐκκοσμίκευση τῆς Ἐκκλησίας

π. Γεώργιος Καψάνης, καθηγούμενος Ι. Μ. Ὁσίου Γρηγορίου Ἁγίου Ὄρους (+2014)

Архимандрит Георгий (Капсанис), игумен священной обители прп. Григория, святая Гора Афон

Σχετική εικόνα

Сегодня нам приходится сталкиваться с неким иным иконоборчеством, давлением, которое ведет к секуляризации общества в Церкви, дабы приспосабливаться с помощью своих мерок и чаяний, чтобы и Церковь подверглась обмирщению. Опасность для Церкви, которую несет обмирщение, весьма велика. Вместо того, чтобы Церковь оказывала бы помощь миру  в его оцерковлении, мир стремится оказать влияние на Церковь и ее превратить в мир. Так, Церковь сохранится чисто формально, сохранит лишь свой устав и чин, но утратит свою веру. Она переживет, что пережил папизм, о котором писал свт. Нектарий: «Из-за догмата о непогрешимости Западная Церковь она утратила духовность, свободу, она потеряла свою красоту, поколебались ее устои, утрачено богатство благодати Святого Духа, присутствие Христа; вместо души и духа стало доминировать немое тело». Суть секуляризации состоит в антропоцентричности. Сущность же Церкви состоит, напротив, в богоантропоцентризме. Если же Церковь утрачивает свой богоантропоцентричный характер, или же он умаляется в ней, то она превращается в некое религиозно учреждение или в какую либо из религий в этом мире.  Обмирщенный человек воспринимает Церковь как одну из религий этого мира , но вовсе не как единственную Истину, которая спасает человека во Христе. Одной из целей секуляризации является стремление уравнять нашу Православную Церковь со всеми религиями. К этому ведет всерелигия с помощью сотрудничества всех религий. Его цель это не Истина, которая спасает, но чисто внешний мир. Естественно, это устремление выгодно для правителей мира сего, которые хотят подчинить народы их власти и используя мирное сотрудничество между религиями. Ради мирного сосуществования православные во время проведения межрелигиозных встреч не исповедуют Христа. Тем самым они попустительствуют тому, чтобы Церковь причислять к монотеистическим религиям вместе с иудаизмом и мусульманством. Однако же основополагающим учением Нового Завета и Святых Отцов является то, что неверие в Триипостасного Бога и в воплотившегося Бога Слова является безбожием. «Тот, кто не чтит Сыне, тот не чтит и Отца, пославшего Его». «Кто отвергает Сына, тот не увидит жизни вечной, но гнев Божий пребывает на нем». Согласно словам свт. Василия Великого: «тот не верит в Отца, кто не уверовал в Сына».

©перевод выполнен интернет-содружеством «Православный Апологет» 2017год

Www.orhodoxia-ellhnismos.gr/2017/10/blog-post_35.html

\                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                              

Сакральный славянский язык в Церкви и культуре

http://www.blagogon.ru/digest/12/
Александр Камчатнов

 

Догматических и канонических запретов на богослужение на родном языке в Православной Церкви не существует, поэтому нет ничего непозволительного в том, чтобы перевести богослужение и на русский язык. Однако «все мне позволительно, но не все полезно; все мне позволительно, но не все назидает» (1 Кор. 10, 23). Эти апостольские слова вынуждают нас задуматься над всеми духовными последствиями такого перехода.

Великий русский учёный М.В. Ломоносов, наверное, первым всерьёз задумался над ролью славянского языка в русской культуре. В знаменитом Предисловии «О пользе книг церковных в российском языке» он оценивает эту роль как весьма благодетельную: благодаря славянскому языку было обеспечено единство русского языка и русской культуры.

Во-первых, славянский язык замедлил процессы диалектной дифференциации русского языка, благодаря чему «Народ Российский, по великому пространству обитающий, невзирая на дальное расстояние, говорит повсюду вразумительным друг другу языком в городах и селах». Упразднение славянского языка как богослужебного приведёт к тому, что вместо одного русского языка в богослужении появятся разные богослужебные языки.

Во-вторых, славянский язык замедлил процессы исторического развития русского языка, благодаря чему «Российский язык от Владимира до нынешняго веку, больше семи сот лет, не столько отменился, чтобы стараго разуметь не можно было». Славянский язык был исторической памятью русской культуры, объединял поколения верующих в одной молитве, воспитывал чувство Родины. Есть такое понятие: намоленная икона. Перед такой иконой тысячи и тысячи верующих многих поколений возносили благодарения, каялись в грехах, изливали просьбы. Об уничтожении таких намоленных святынь всегда особенно скорбит православное сердце. Таким же намоленным является и церковнославянский язык. Упразднение славянского языка не повлечёт ли за собой воспитание космополитических манкуртов, воспринимающих русскую землю не как святую землю, землю святых и мучеников, а как землю, пригодную лишь для коммунистических или демократических экспериментов?

Развивая идеи М.В. Ломоносова, нужно сказать следующее.

Рассуждения современных обновленцев о языке богослужения показывают, что они не отдают себе отчёта о предпосылках своего сознания. Едва ли они сами догадываются, что в основе их рассуждений лежит теория об условности, конвенциальности языкового знака. Эта теория широко распространилась по всему свету и стала в буквальном смысле слова предрассудком массового интеллигентского сознания под влиянием лингвистического учения швейцарского языковеда Ф. де Соссюра. Это учение явилось плодом протестантского богословия, которое психологизировало всё духовные, интеллектуальные и языковые явления. В результате установилось поверхностное понимание языка как чего-то внешнего и почти произвольного по отношению к мысли и духу, как внешней их словесной одежде, которая может быть той или другой.

Православная же теория утверждает онтологический статус языка: «Въ начале бе Слово, и Слово бе къ Богу, и Богъ бе Слово» (Ин. 1, 1). Язык есть язык Самого Бога и мiра, а отдельные человеческие языки суть приемники божественных и космических энергий, среда, в которой происходит встреча человека с Богом и мiром. Исторически по Промыслу Божию сложилось так, что в Русской Православной Церкви и русской культуре приемником божественных энергий и средой богообщения стал славянский язык. В этом его ничем не заменимая ценность. Славянский язык есть словесная икона, «иконописцем» которой является Дух Святой. На это можно возразить: если Дух дышит где хочет, то почему же Он не может дышать и в русском языке? На это возражение можно ответить: так уж сложилось в Предании Русской Православной Церкви, так уж устроено наше языковое сознание, о чём писал почти 200 лет назад А.С. Шишков. Когда, пишет он, я слышу: «Се, Жених грядет в полунощи», – то я вижу Господа и Спасителя нашего Иисуса Христа; когда же я слышу: «Вон жених идёт в полночь», – то я никакого Христа тут не вижу.

Значит ли сказанное, что церковнославянский язык является сакральным языком? Осуждение трёхъязычной ереси означает, строго говоря, только лишь то, что нет и не может быть ограничения на количество языков, способных выразить Богооткровенную истину. Но язык, действительно её выразивший, тем самым становится священным. И надо сказать, что такие языки всегда в большей или меньшей степени отличаются от разговорного языка народа.

Славянский язык, как уже сказано, есть наша словесная икона, поэтому хранение славянского языка должно быть правилом Русской Православной Церкви. Догматически это можно обосновать так же, как и иконопочитание: как там мы поклоняемся не доскам и краске, а в видимом образе почитаем невидимый Первообраз, так и тут мы поклоняемся не звукам и грамматическим формам, а в слышимом образе поклоняемся неслышимому Первообразу.

Всякий, кто основательно изучал историю русского литературного языка, знает, что он возник благодаря тому, что к благородному божественному корню славянского языка был привит дичок русского слова, которое, однако, было «и собственным своим достатком велико» (Ломоносов). Славянский язык – лоза, а русский литературный язык – ветвь; привитая к лозе, эта ветвь дала обильные плоды древней и новой (классической) русской литературы. Велик и могуч язык русской литературы, но не надо забывать, что велик и могуч он благодаря своему корню.

Декретом Ленина церковнославянский язык перестал быть предметом школьного обучения. Выросли поколения, не знающие этого языка. И тут стало ясно, что язык – не просто средство человеческого общения, пусть и важнейшее; стало ясно, что он – среда богообщения. Уничтожение этой среды было составным элементом общего диавольского замысла, включавшего в себя уничтожение икон, разрушение храмов, то есть всего того, посредством чего православный христианин привык общаться с Богом. Когда эта среда была уничтожена, то оказалось, что у людей, особенно у детей, не оказалось органа для восприятия божественных энергий, наступила глухота к божественному, среди мирского словесного шума глас Божий просто нечем было услышать.

Отсечение славянского языка изменило языковую ситуацию в целом: исчез священный язык – и изменилась иерархия языковых ценностей, сместились все акценты и пропорции. То, что раньше гнездилось в языковом подполье и боялось выйти на свет, теперь нагло лезет в глаза и уши: нет священного – и нечего больше стыдиться. Примеры этого бесовского разгула у всех на виду и слуху: омерзительная матерная брань стала обычным явлением не только на улице, но и в литературе. Самое главное и самое ужасное заключается в том, что эта брань, сальный юмор, похабные анекдоты, всевозможные жаргоны, наглое похохатывание над всем и вся – всё это стремится стать нормой языкового употребления. Время от времени ревнители чистоты русского языка пытаются бороться с этой языковой грязью, но почти всегда безуспешно: ветвь, отсечённая от лозы, хиреет и дичает. Вместо великого и могучего русского языка у нас постепенно образовался убогий «совковый» новояз, шедеврами которого можно наслаждаться, открыв номер «Московского комсомольца» и тому подобных изданий.

Теперь нужно с горечью сказать о том, что в Русской Православной Церкви находятся священники, упраздняющие церковнославянский язык в богослужении. Славянский язык лишается своего последнего убежища – храма. Воистину, дело Ленина усилиями таких священнослужителей живёт и побеждает. Рассмотрим основной и единственный аргумент сторонников такого нововведения: славянский язык непонятен! Не подлежит сомнению, что этот аргумент является выражением буржуазного, мещанского требования: сделайте мне удобно! Непонятность славянского языка по большей части мнимая, и сетования на его непонятность изобличают в христианине ленивого раба, не пожелавшего приложить и малого усилия для того, чтобы приобрести сокровище.

Однако нельзя признать и того, что язык славянского перевода абсолютно безупречен. Изучение истории славянского перевода Св. Писания показывает, как много усилий прилагали древнеславянские переводчики и редакторы к тому, чтобы сделать славянский текст максимально выразительным и близким оригиналу. Но они же, увы, нередко жертвовали духом ради буквы, затемняли смысл Писания. Как реставратор снимает поздние наслоения и раскрывает первоначальный прекрасный лик, так и археограф может показать, каким был текст какой-либо книги в то или иное время. К сожалению, у нас нет научно-критического издания славянской Библии и других книг. В XIX – начале ХХ в. эту работу начинали такие выдающиеся филологи, как И.И. Евсеев, А.В. Михайлов, Г.А. Воскресенский. Эту работу необходимо было продолжить, ибо только на фундаменте научно-критического издания Евангелия, Апостола, других библейских и богослужебных книг можно сколько-нибудь обоснованно говорить об усовершенствовании славянского языка.

Текст – не догма, его язык может и, наверное, должен совершенствоваться для достижения максимально возможной выразительности. Однако это дело настолько тонкое и деликатное, особенно в отношении богослужебных текстов, что трудно даже представить себе, кто бы сейчас за него мог взяться. Для такой работы мало знать грамматику славянского языка, надо ещё быть знатоком церковного устава и греческого языка, разбираться в византийском стихосложении и поэтике, обладать профессиональной музыкальной культурой, а сверх того, – быть причастным Традиции, то есть церковному Преданию, а главное – любить церковнославянское богослужение! В этой связи можно напомнить о попытках реформы языка богослужения, имевших место в начале ХХ века.

К пересмотру богослужебных книг был привлечён цвет филологической науки того времени. В 1912–1913 годах были напечатаны и рекомендованы Святейшим Синодом к использованию в храмах «исправленные» Постная и Цветная Триоди. «Исправления» касались порядка слов, знаков препинания, падежного управления, замены причастий на глагольные формы, синонимических замен устарелых слов (например, 11-й член Символа веры в новой редакции звучал так: Чаю воскресения умерших), и союзных средств типа иже, яже, еже. Казалось бы, этот русифицированный славянский «новояз» должен был прийтись по вкусу «простому» народу, о благе которого так рьяно радели реформаторы, однако на деле вышло всё наоборот. Исправленные Триоди распространялись медленно и почти нигде не были приняты. Певчие по-прежнему пользовались старыми книгами, поскольку «исправленные» тексты порывали со сложившейся церковно-певческой традицией. Иначе говоря, именно церковный народ не принял «более понятных» книг, предпочтя им старые.

И последнее. История свидетельствует, что все попытки литургических и языковых реформ приходятся на годы социальных смут и потрясений; идеи реформ выдвигаются людьми со взвинченной психикой, одержимыми жаждой реформ ради реформ. Это заставляет предполагать, что истинные мотивы реформ гнездятся не в любви к славянскому языку, не в стремлении к его усовершенствованию, а в тщеславной жажде самоутверждения, которое неизбежно приведёт к расколу церковного единства.

* * *

На основании сказанного можно сделать следующие выводы:

1) славянский язык есть словесная икона; он должен быть признан такой же местночтимой святыней Русской Православной Церкви, как многие храмы и иконы;

2) хранение славянского языка должно быть правилом Русской Православной Церкви; догматические основания для этого, в сущности, те же, что и для иконопочитания;

3) должно быть продолжено научное исследование истории славянской Библии и её критическое издание для обоснованных предложений по усовершенствованию языка перевода;

4) необходимо расширить издание книг на славянском языке, причём издавать их нужно с лингвистическими комментариями, но без параллельного перевода (кроме учебных текстов), печатая их кириллицей, а не гражданским шрифтом (славянские тексты, набранные «гражданкой», производят такое же впечатление, какое производил бы иконостас, в котором вместо икон – их чёрно-белые фотокопии).

 

Благодатный Огонь № 19

О причащении без Исповеди


Максим Бойко

 

В одном из храмов нашей Русской Православной Церкви прихожане услышали следующее объявление: «Отныне с Исповедью, – сказал отец настоятель, – у нас будет такой порядок: в понедельник исповедуемся, и потом всю неделю можно причащаться». Многие смутились и выразили свое несогласие с этим нововведением. Но кто же в данном случае прав – батюшка, поставленный Церковью блюсти чад Божиих, или народ, воспротивившийся предложенной им практике?

Согласно традиции Русской Церкви, перед каждым причащением Святых Христовых Таин православный христианин обязан очистить свою душу от грехов в Таинстве Исповеди. Ныне же некоторые модернистски настроенные священнослужители решили изменить веками установившийся порядок. Что потеряют или обретут православные верующие, если примут навязываемые реформы?

Чтобы разобраться в этом вопросе, обратимся к наставлениям людей, живших богоугодно, – к наследию наших подвижников благочестия. В «Записках» приснопамятной Леушинской игумении Таисии (†1915) приводится ее видение, признанное духовным отцом матушки святым праведным Иоанном Кронштадтским истинным, имеющим божественное происхождение. Этот эпизод позволяет трезво взглянуть на проблему Причащения без Исповеди.

В предисловии игумения Таисия описывает ситуацию, вызванную непониманием ее духовных запросов окормлявшим матушку на тот момент белым (женатым) священником. По указанной причине, исповедуясь, она не раскрывала перед ним подробно свои душевные язвы и немощи, и Таинство превратилось в формальность. И вот однажды Господь вразумил подвижницу в сонном видении. Матушка вспоминала: 

«После вечерни, которую я слушала в церкви, будто бы я осталась в ней поправлять лампады, чего на самом деле никогда не делала, потому что не несла послушание свечницы. В церкви – сумеречный полумрак, глубокая тишина, никого нет. Я одна хожу с лампадами то к одной, то к другой иконе. Вдруг я увидела у себя на руках Младенца весьма малого, но такой неописуемой красоты, светлого, прозрачного – и сказать не могу, как Он хорош! Но, к великому моему изумлению, Он кажется мне мертвым. Я ужасаюсь этой мысли и думаю: „Откуда Он взялся у меня на руках?“ На это слышу ответ, не знаю чей: „Из недр сердца твоего“.

Чтобы лучше налюбоваться Им, ибо я понимала и чувствовала, что Он – не простой младенец, а Богомладенец, я поднесла Его к иконе Богоматери, помещавшейся точно так, как в Иверском монастыре Иверская икона – на колонне позади правого клироса, пред каковой горели особенно ярко лампады. Чем более я любуюсь Им, тем сильнее убеждаюсь, что это Богомладенец Иисус. Я начинаю ходить с Ним по церкви, радуюсь, что никого нет – я заперта в церкви и, следовательно, никто не отымет Его от меня. Умиляюсь, обливаю Его слезами, прижимаю к сердцу, с величайшим благоговением лобызаю Его руки и ножки; и вдруг, обратив внимание на то, что он лежит на моих грязных от лампадной копоти и масла руках ничем не покрытый, обнаженный, совсем без одежды, я подумала: „Как же это я держу Богомладенца такими грязными руками? Да и рукава моего подрясника грязны и засалены. И все белье на мне грязно...“ Я хочу переодеться и ищу, куда бы мне на время положить Богомладенца. Иду опять к иконе Богоматери, против которой на противоположной стороне стоит скамья, на которой я и положила Его. Поспешно стала я раздеваться, но, увы, – ничего чистого не оказалось со мной, так что пришлось надевать на себя все прежнее – только что снятое с себя. Я еще более огорчилась, сознавая, что еще более загрязнила руки о нечистую свою одежду. Вдруг мне вспомнилось, что у меня в кармане есть чистые носовые платки новые. Я тотчас достала их и одними накрыла рукава подрясника, начиная от плеч, другими обернула руки, чтобы снова принять Младенца. Обернувшись к колонне лицом, я встала на колена, чтобы взять Младенца, но, пораженная Его красотой, я все еще любовалась Им. И вдруг увидела на колонне белого цвета надпись красными кровяными буквами „Агнец, за мир закланный“. Это еще больше убедило меня и в том, что Он действительно не простой младенец, а Богомладенец Иисус, и в том, что Он мертв, а не спит. Еще с большим благоговением поклонившись Ему, я лобызала Его святые стопы и, простирая руки, чтобы взять Его, воскликнула: „Коима рукама прикоснуся нетленному Твоему Телу, Агнче Божий?“ И что же? Мертвый Богомладенец милостиво, ласково взглянул на меня и произнес: „Теперь ты чувствуешь, каково принимать неочищенною совестию Агнца, за мир закланного?“ Так премудро и милостиво вразумил меня Господь к должному приготовлению к принятию Святых Таин», – заключила свой рассказ игумения Таисия.

А теперь в свете вышеописанного взглянем на рассматриваемую нами проблему. Матушка Таисия сознавала свою греховность и исповедовалась (хоть и кратко, поверхностно) перед каждым принятием Святых Христовых Таин. Но Господь укорил ее в небрежении об очищении своей совести. А что же изречет Богомладенец тем, которые дерзают причащаться вообще без какой-либо подготовки? И будет ли им Причащение «во оставление грехов и в жизнь вечную»? Не исполнится ли на таких горе-причастниках слово апостола: Оттого многие из вас немощны и больны и немало умирает. Ибо если бы мы судили сами себя, то не были бы судимы (1 Кор. 11, 30)?

Нам возразят: такова практика Элладской Церкви и общин «кочетковцев» (последователей известного модерниста священника Георгия Кочеткова. – Прим. ред.)! Но если принятие с неочищенной совестью закланного за мир Агнца для греков и обновленцев в РПЦ – норма, то разве означает это, что сия пагубная измышленная «традиция» заслуживает подражания?

«Мы имеем благословение священноначалия», – скажут наши оппоненты. Но разве тем дано благословение Божие на нововведения, противоречащие прежнему уставу и святоотеческому наследию? И до тех пор, пока они не представят убедительных тому доказательств (что невозможно в принципе!), недопустимо извинять и принимать их модернистскую практику. Мы же можем привести еще множество примеров, когда Святые Отцы и подвижники благочестия запрещали приступать ко Причастию без очищения совести в Таинстве Покаяния.

В жизнеописании великого молитвенника и чудотворца протоиерея Валентина Амфитеатрова есть весьма поучительный эпизод. Великое множество людей стремилось к батюшке на Исповедь, к нему было трудно попасть. И вот одна прихожанка подумала: «А что, если подойти к Причастию без Исповеди, батюшка и так причастит, ведь не один же он исповедует, а также и отец Платон, почему он может узнать, исповедалась я или нет?» Подумав так, она встала в очередь ко Святой Чаше. Но вдруг женщина услышала строгие слова праведника, обращенные к другой прихожанке, стоявшей немного впереди нее: «Ты у кого исповедовалась?!» Та молчала. Священник грозно повторил вопрос. Тогда женщина упала ему в ноги и призналась, что хотела дерзнуть причаститься без Исповеди. «Пошла вон из храма!» – строго произнес пастырь, и несчастная пулей вылетела прочь. А женщина, стоявшая за ней, будучи вразумлена этой историей, уже не осмелилась искушать прозорливца и Господа Бога.

Может показаться, что отец Валентин поступил жестоко. Но то, что прихожанка не исповедалась, открыл ему Сам Господь. И тогда – кто мы такие, чтобы оценивать действия угодников Божиих? Добавим, что протоиерей Валентин был современником святого праведного Иоанна Кронштадтского; и когда к батюшке Иоанну приезжали люди из Москвы, он говорил им: «Что вы бегаете ко мне, у вас есть свой великий пастырь – отец Валентин, который лучше меня. К нему обращайтесь!» Но главное – отец Валентин, изгнав ту женщину, этим самым спас ее от наказания Божия и вечной погибели за недостойное причащение. Вместе с тем он вразумил и всех присутствовавших, предупредив их от соблазна совершить по неразумию тяжкий грех.

А настоятель храма, с упоминания о котором мы начали свой рассказ, проявляя ложное человеколюбие, становится виновником духовной погибели своих прихожан и нарушителем святоотеческих заветов. Вот почему не прав этот священник, а народ, воспротивившийся ему, – безусловно выразил волю Божию и проявил верность Христовой Церкви. Недаром же говорят: «Глас народа – глас Божий».

 

http://www.blagogon.ru/digest/633/

Благовествование или маркетинг?


Священник Димитрий Шишкин

 

Всё чаще встает вопрос о церковной деятельности священников на «гражданской» ниве, о деятельности, без которой, как говорят, нам народ не поднять, не изменить жизнь к лучшему. Сразу хочу оговориться, что я не против этого тезиса и согласен, что Церковь должна проповедовать Слово Божие широко и повсеместно, но вот методыэтой проповеди вызывают порой вопросы и недоумение. И как бы нам за заботами о всенаставничестве и народоводительстве, за увлечением миссионерской деятельностью не утратить что-то важное, без чего вся эта деятельность если не совсем потеряет смысл, то уж точно может приобрести совершенно иное, отличное от первоначального значение.

Может быть, я слишком витиевато выражаюсь, но и вопрос, предмет рассмотрения сам по себе достаточно сложен. Просто когда в мой дом приходят пугающе бойкие и уверенные в себе тетушки преклонного возраста и начинают рассказывать об Иегове… когда на улицах задают с дежурной улыбкой вопросы о главном... когда зазывают красочными буклетами на религиозное мероприятие в очередной «самодеятельной церкви»… когда веселые клоуны сыплют цитатами из Святого Евангелия – всё это у меня подспудно и всегда вызывало отторжение, даже независимо от содержания… Сами методы…

И вот – мы почему-то решили, что все эти методы… маркетинговые, так скажем – это то, чему нам следует поучиться… в чём мы поотстали от мирового сообщества, так что нам опять волей-неволей нужно кого-то догонять, перегонять и доказывать свою состоятельность… Ладно, пусть доказывать, но как?! Вот в этом главный вопрос. А может быть в этом и состоит уловка, на которую мы должны были попасться в силу её очевидной привлекательности и правдоподобия. Уловка удобной и отработанной методологии «овладения массами»… Ведь, в самом деле – стадионы забиты «нашими» – крещеными людьми, протестанты и сектанты всех мастей как волки хищные уносят овечек в лес, а мы бездействуем. Не пора ли и нам, засучив рукава, взяться за дело.

Да! Точно. Именно так и надо. Взяться, засучив рукава, но только, кажется, обязательно нужно нам сначала остановиться и не просто подумать, а помолиться и помолиться крепко и даже очень крепко, чтобы понять: а что именно нам нужно делать?И то, чем мы собрались заняться – та ли это деятельность, которой от нас ждёт Господь?

Мы как-то решили всех «своих» наконец-то скопом отбить, собрать, вразумить и возвратить в лоно Церкви, надеясь притом во многом именно на нашу широкую просветительскую и миссионерскую деятельность, которая должна становиться всё более «актуальной», так чтобы в идеале ни один человек не прошел бы мимо наших добрых сетей. Звучит, вроде бы правильно и убедительно. Но вот здесь надо провести границу между благовествованием, к которому мы все призваны, и маркетингом, который (вот ключевые слова) – не касается духовной жизни человека, но вовлекает его в определенный душевно-плотской или социо-культурный образ жизни, который только условно можно назвать православным. И вот в этой условности и состоит, как мне кажется самый главный и опасный подвох. Как бы мы потихоньку и незаметно (перенимая методы протестантов и сектантов, методы успешных «менеджеров правильной жизни») не утратили главное – благодать Святого Духа, действительное основание православной жизни и единения человека с Богом. И мне кажется, что эта опасность более чем реальна. Не стоит недооценивать последствия тонких подмен. Сатана в этом делании большой мастак.

Сейчас появился новый тип священника. Его действительно можно назвать новым, потому что раньше такого типа, как характерного и массового явления не было. И во многом это связанно с особенностями нашего времени и жизни в России. Когда с одной стороны Церковь «получила свободу», с другой – со всех сторон её окружает множество очевидных вызовов и соблазнов, под влиянием которых выросло целое поколение и сформировался новый тип человека, для общения с которым Церкви вроде бы нужно изыскивать новые, особенные средства. Основные черты этого нового человека – крайняя подвижность, активность, ассоциированность со всем новым, модным и ярким, во многих областях, начиная от чтения, кино, музыки и заканчивая областью «ай-ти» технологий, но при этом – известная поверхностность, торопливость, утрата глубины внимания и способности серьезно размышлять о серьезных вещах. И вот, чтобы как-то вовлечь это поколение «проходящих мимо» в храм – стали изыскиваться разные «креативные» методы, под стать тем чертам характера, которые свойственны этому поколению. Игра, флешмоб, акция, эпатаж, перфоманс – вот те новые методы, посредством которых мы порой стараемся приобрести живое общение с молодежью. Но как бы само значение этого приобретения не обесценилось, если за всей этой игрой и «креативом» будет утрачено нечто важное, что требует иного внимания, иного взгляда, иного образа мышления и восприятия.

Подвох здесь как мне кажется вот в чем. В том, что образец «правильного» священника сегодня во многом предполагает набор способностей умений и навыков, отличный от традиционного. И если священник этим набором «новаторских» качеств и черт не обладает, то он рискует оказаться, условно говоря, в рядах отстающих. Но ведь не факт ещё, что активная и с широким размахом организованная общественная работа автоматически означает преображение, изменение духовной жизни людей. Может быть такой работой и должны заниматься люди к ней действительно призванные, имеющие соответствующие таланты, но зачем этот стиль навязывать всем остальным, упраздняя  в Церкви Богозданное разнообразие талантов, судеб, способностей и характеров?

Мы все призваны к благовествованию, но оно должно осуществляться приемами и методами, отличными от тех, которыми пользуется для торговли, агитации и пропаганды этот больной мир. И, главное, ведь нам не надо ничего выдумывать. Мы имеем счастье быть хранителями и продолжателями тысячелетней православной традиции на Руси и не надо думать, что наше время уж настолько отлично от всего остального, что и методы благовествования нам нужно выдумывать какие-то иные, особенные. «Ученик не выше учителя», – говорит Господь (Мф. 10, 24). И если мы посмотрим на средства проповеди, скажем так, святых первого тысячелетия и святых последних десятилетий православия на Руси, то мы увидим, что средства этой проповеди, может быть, и менялись, но сама суть её оставалась прежней. И светлый лик православия оставался неизменным, являя себя в ликах святых, которые, несмотря на всё разнообразие их судеб, характеров и привычек – оставались живыми носителями и хранителями духа Христова. Вот это главное что нам надо понять и чего держаться.

Несколько лет назад, еще в бытность Крыма в составе Украины, из Киева нам был «спущен» указ о сборе сведений о работе приходов с государственными учебными заведениями. Этим указом предлагалось оценивать работу приходов посредством составления рейтингов. Так что священники с изумлением узнали, что теперь они должны будут побороться за высоту положения своего прихода в «горячей епархиальной двадцатке».

Я понимаю, что священноначалию нужно как-то контролировать приходскую жизнь, но, Боже мой! какой же тоской веет от подобного бюрократического «креатива». Так и слышатся бравурные отчёты о «проделанной работе» о «значительных успехах» и «налаженных связях», как-то уж очень маячит за этим барабанным боем и трубным гудом стахановская показуха, организовать которую не так сложно, но сама необходимость которой весьма сомнительна. Душа противится регламенту, распорядку, контролю и критериям оценки «успешности», которые всё больше насаждаются и внедряются у нас повсеместно.

Как священник скажу и, думаю, многие священники со мной согласятся, что самые светлые и значимые события в духовной жизни прихода происходят негромко, в сокровенной глубине каких-то задушевных встреч, разговоров, переживаний, осмыслений, решений и поступков. И самые светлые, незабвенные примеры подлинной духовности в нашем Отечестве мы находим не там, где была грамотно и своевременно организованна миссионерская работа, хоть это и важно и не исключается, конечно, но именно там, где был человек или люди, группа единомышленников действительно живших, горевших подлинным духом православия. И мы знаем даже примеры, когда эти люди не то, чтобы искали людей для «вразумления»,  а вовсе бежали от людского сообщества именно затем, чтобы сохранить благодать и не заразиться той суетой в самом глубоком и опасном, духовном значении этого слова, которая отнимает у человека благодать, оставляя только обряд и видимость благочестия.

Но вот парадокс – самые яркие, если можно так сказать общенациональные примеры распространения православной веры мы находим там, где была организованна эта сокровенная духовная жизнь человека, общины и прихода. И именно благодать, распространяющаяся через этих людей – привлекала и присоединяла к Церкви новых и новых членов и даже помимо всех тех «технологий влияния», которые мы называем маркетинговыми.

Конечно, нельзя оправдывать леность и нежелание идти к людям, встречаться с ними. Но всё-таки мы должны общаться с теми, кто действительно этого хочет, а не «метать бисер перед свиньями» по слову Спасителя (Мф. 7, 6). Здесь надо сделать пояснение. Господь никогда не говорил о людях в пренебрежительном тоне и, сравнивая некоторых со свиньями, Он вовсе не хотел унизить кого-то, а только дать понять, что существуют люди, для которых святыни нашей веры не значат ровным счетом ничего, как и драгоценный жемчуг не значит ничего для свиней. И именно потому мы должны проповедовать слово Божие с осмотрительностью и благоразумием, не давая повода для ненависти и богохульства своей излишней напористостью и рвением.

Приводят ещё слова апостола Павла «Для всех я стал всем, чтобы спасти по крайней мере некоторых» (1Кор. 9, 22), в оправдание некоторых сомнительных мероприятий и соблазнительных встреч. Но важно понять вот что. Апостол старался найти общий язык со всеми, будучи движим любовью и состраданием, но притом он не выходил за рамки безусловного благочестия, то есть при всем расположении и открытости всегда оставался самим собой и не переступал грань, за которой проповедь превращается в человекоугодие и потворствование греховным страстям и похотям.

К счастью, всё больше в нашем Отечестве встречается примеров благовествования, благоразумно соединяющего в себе традиции и современность. И если присмотреться, то можно заметить, что в основании подобной деятельности всегда лежит внимательная внутренняя жизнь, на страже которой стоит тот самый «сокровенный сердца человек», без которого подлинная проповедь Христа невозможна.

Важно и необходимо широкое и повсеместное распространение знаний о святой православной вере. Но ещё важнее и даже неизмеримо важнее, чтобы через нас действовала благодать Божия, чтобы мы сами были тем «светом мира», о котором говорит Господь (Мф. 5, 14), чтобы мы были способны делиться благодатным опытом сокровенной духовной жизни. А это возможно, конечно только в том случае, если мы будем строже к себе в подражании Христу, если само молчание наше и сдержанное благоразумие можно будет назвать благовествованием. Потому что только тогда могут иметь значение наши слова и поступки, вся наша разнообразная деятельность на ниве миссионерства и духовного просвещения.

 



Благодатный Огонь

http://www.blagogon.ru/digest/752/

http://www.blagogon.ru/digest/781/

Ангелы и камеры


Священник Валерий Зорин

 

Да молчит всякая плоть человеча, и да стоит со страхом и трепетом, и ничтоже земное в себе да помышляет: Царь бо царствующих, и Господь господствующих, приходит заклатися и датися в снедь верным.

Песнопение, исполняемое во время Великого входа на Литургии в Великую субботу

Наверное, почти любому из нас в нынешнее время дня не прожить, чтобы не увидеть кого-нибудь снимающего что-либо на телефон. Или самому не поснимать. Любые ситуации и поводы: день рождения, встреча со старым другом, забавный случай, чья-то неловкость, ошибка, трагедия, интимная жизнь – все, буквально все на камеру и скорее-скорее в интернет. Доступность получения цифрового изображения с последующей возможностью выставления картинки на всеобщее обозрение сделала человека не живущим собственно, а каким-то наблюдателем за жизнью. Последствия этого превращения, кажется, только начинают проявляться, но уже хорошо заметны все шире распространяющаяся эмоциональная тупости. Это логично и неизбежно – ведь снимающий уже не живет в полноте тем событием, которое хочет запечатлеть. Он отстраняется и занят только тем, чтобы как можно лучше снять, уже предвкушая как потом будет показывать отснятое френдам в интернете. Эта доминанта притупляет все прочие чувства, а отстранение, вошедшее в привычку, становится причиной появления в сети кадров со смартфона с запечатленными на них гибнущими в питерском метро людьми. Это ведь не камера наблюдения сняла. Это кто-то стоял и хладнокровно (ну или со слезами на глазах – это сути не меняет) наблюдал через камеру телефона за человеческим страданием. А сколько этого добра на всевозможных видеохостингах. Даже монтируют целые сборники из человеческих трагедий.

Особенно тревожит то, что этот же процесс давно уже вовсю касается Церкви и людей церковных. И речь даже не о том, что почти у каждого прихожанина в кармане смартфон или телефон и многие заражены той же страстью. Речь о том, что стремление к созданию впечатляющей картинки разрушает чувство благоговения к святыне. Мы давно не смущаемся тем, что на архиерейских (уже и не только на архиерейских) богослужениях по всему храму устанавливают камеры и операторы в самые важнейшие моменты молитвы беззастенчиво шарят объективами по лицам прихожан в поисках пресловутой «картинки» (да что операторы – теперь уже роботы этим занимаются: уставится на тебя во время службы такой стеклянных глаз – какая уж там молитва…). Священнослужители привыкли и не смущаются тем, что во время Херувимской их просят отодвинуться от Престола, чтобы фотографу было удобнее заснять предстоятеля с воздетыми руками – эффектный же момент, правда?

Как-то в одной православной газете попалась на глаза заметка о детском конкурсе фотографии и здесь же был опубликован снимок, занявший первое место. На нем молодая женщина, на коленях припавшая к иконе. Ах, как умилительно! Поймал мальчик момент, браво! Мальчику бы объяснить, что негоже подглядывать за чужой молитвой, быть может вызванной большим горем, и тем более выставлять чужую скорбь на всеобщее обозрение. А ему – грамоту!

Как незаметно все это произошло. Откуда взялось и когда стало обычным это стремление выставлять на торжище самое сокровенное и свое и чужое? Вот и в православных изданиях тысячи, сотни тысяч однотипных снимков уже давно никому не интересных. Архиереи, священники, диаконы с воздетыми руками и орарями. Монахини с опущенными длинными ресницами и прихожанки с кокетливо-небрежно наброшенными платками, дети со свечками и прочее и прочее и прочее. Вот мы скользим взглядом по фотографии, на которой человек приобщается Божества и равнодушно, переворачиваем страницу. А кто-то может быть и зевнет. Ну и, спрашивается, зачем все это было? Съемка, смущение прихожан, работа дизайнера, типографии, бумагу зачем потратили? Зачем? Ну можно хотя бы само богослужение исключить из объектов съемки? Это ведь не сложно – определить рамки. Настоящий фотограф или оператор найдет как и что снять и вне богослужения.

Нужно сказать, что даже тем священникам, которые негативно относятся к фото- и видеосъемке богослужения, становится все труднее противостоять этому, модно говоря, «тренду». Потому что начальство требует отчетов с приходских мероприятий (а богослужение или крестный ход у нас тоже, зачастую, именуют мероприятиями) непременно с фотографиями.

Этой статьи, возможно, не было бы, если бы мне не пришло в голову посмотреть видео освящения храма Новомучеников в Сретенском монастыре. Храм действительно великолепен. Поэтому, собственно, и захотелось взглянуть видеозапись хотя бы фрагментарно, чтобы увидеть интерьеры храма, хотя обычно трансляции богослужений не смотрю по вышеописанным причинам. С первых кадров становится понятно, что на съемку не поскупились. Множество камер, быстрая смена планов, статичных кадров почти нет. Наружная съемка ведется с дронов, внутри храма камеры постоянно двигаются, одна или несколько камер имеет возможность перемещаться из пространства храма в алтарь, таким образом даже алтарь и св. престол могут сниматься прямо сверху. Еще раз обратите внимание – камера может висеть прямо над престолом! Мимоходом подумалось о том, как она нам будет расталкивать ангелов… и вдруг мне прямо-таки нехорошо стало от одной догадки. Решил проверить и перетащил курсор ближе к концу ролика, где по времени должна быть главная часть Литургии. И вот оно! Эпиклеза. Патриарх призывает Св. Духа на Дары. И где же камера в этот момент? Догадались? Правильно! Висит прямо над головой Патриарха, вперив свой наглый цифровой взгляд в Чашу с Христовой Кровью!

Воистину «витии многовещанные яко рыбы безгласные» не смогли бы выразить всего, что захотелось высказать, увидев эту картину. Святыня, которую всегда берегли от праздного холодного взора. Святыня, превышающая всякое разумение, дороже которой нет ничего во всей вселенной, выставлена напоказ. Официально. Для всех желающих поглазеть. Куда дальше ехать то, православные!? Можно ли найти объяснение и оправдание тому, что происходит? Как можно верить в то, что на Престоле Истинные Тело и Кровь Спасителя нашего и допускать, чтобы кто-то бегал вокруг с фотоаппаратом или же ездили краны с видеокамерами? Разве это не все равно, что искать нужный ракурс, снимая Живого Бога на Кресте!?

В защиту могут сказать, что трансляция богослужение через телевидение или интернет дает возможность участвовать в нем тем, кто не может присутствовать в храме по причине отдаленности или собственной немощи. Не спорю – это, действительно, для многих большое утешение. Но для такого «дистанционного» участия в богослужении (если речь идет именно о молитве, а не о развлечении) достаточно двух-трех статичных камер, находящихся в храме и направленных на иконостас, т.е. снимающих с тех точек, где стоят прихожане. Кстати, в этом случае спокойно можно обойтись без оператора. А все эти летающие камеры разве для молитвы? Чьими глазами видит зритель богослужение, летая над людьми в храме и над Престолом в алтаре? Ангельскими, что ли? А следующим шагом, видимо, будет монтирование камеры go pro куда-нибудь в митру архиерея. Так сказать, почувствуй себя епископом…

Честно говоря, надеяться на какие-либо изменения в обсуждаемом вопросе не приходится. Разве только на то, что самое худшее уже произошло. Хотя в свете последних событий перспектива новых открытий чудных уже в ближайшее время становится практически неотвратимой. Судя по всему, «прогресс», если и тормозится, то только техническими возможностями.

Пока же многие просто терпят все это видео и фотобезобразие на службах. Наверное, есть и те, кто так погружен в молитву, что просто не замечает ничего вокруг. Но рано или поздно уже всем станет все равно и вот тогда большой вопрос: захочет ли Дух Святой участвовать в этих наших видео и фотосессиях? Не получится ли, что кроме «картинки» ничего не останется?

 

Благодатный Огонь



Подписка на новости

Последние обновления

События