Важные материалы

Богословский диалог с Римо-Католической церковью

Последние обновления

Литургическое реформаторство и обновление

Литургическое реформаторство и обновление
литургическое обновление и реформация Существует ли целесообразность в сохранении или отмене «ектении об оглашенных» в чинопоследовании Божественной Литургии? (о возможности отмены данной ектении при определенных обстоятельствах и случаях, предписываемых Типиконом) историко-канонический обзор Данная статья написана в связи с очередной волной смущений, которые были вызваны у духовенства, монашествующих и мирян служением Его Святейшеством Божественной Литургии в дни Рождественских Святок с опущением ектении «об оглашенных» и двух приготовительных ектений верных *** * *** Нет необходимости возвращаться к древним обычаям без параллельного исследования причин, из-за которых Святые Отцы их пересмотрели. И это исследование не является делом исключительно ученых, но главным образом богословия при святоотеческом понимании терминологии. Митрополит Иерофей Влахос (Богословие литургического возрождения. Ἡ θεολογία τῆς λειτουργικῆς ἀναγεννέσεως) Введение Богослужение Православной Церкви, жемчужиной которой, несомненно, является Божественная литургия, представляет собой уникальное и глубокое по своему содержанию творение всей Церкви, благодаря которому человек восходит к общению с Триединым Богом. Само богослужение является плодом длительного многовекового труда богоносных Отцов Церкви, которые стремились выразить в церковной гимнографии и донести до слуха верующих христиан главные истины веры: учение о Боге, как о едином в трех лицах, и о Христе, как воплотившемся и вочеловечшемся Боге Слове, истинном Богочеловеке. Божественная же литургия «с самого начала является вершиной, неугасающим и «из глубины души» сладчайшим славословием Бога».^¹ С другой же стороны, Божественная литургия, являясь по своей сути и содержанию Голгофой, на которой приносит и приносится Единородный Сын Божий^² «за всех и за вся»^³, это и явление Богочеловека. Ибо в Евхаристической чаше в каждой частице святого причащения весь Богочеловек.^⁴ А во время святого причащения верные, всецело соединяясь с Богочеловеком, сподобляются быть общниками Христа, становятся сотелесными Христу и скровными Ему^⁵, Его сынами и дочерьми. Во время божественного приобщения Божественных тайн Христовых происходит таинственное усвоение христианином закона жизни вместо закона смерти и тления, совершается преображение человека. По словам прп. Максима Исповедника: «Блаженное призывание великого Бога и Отца, пение «Един Свят и последующее, а также причащение святых и животворящих тайн показывают усыновление людей Богу нашему, единение и родство (с Ним), божественное уподобление и обожение, которые, по Благости Его, распространяются на всех достойных».^⁶ Благодаря причащению Тайн Христовых «человек удостаивается стать из человека богом»(διʾ ἧς γενέσθαι Θεός), обретая «общность и тождество с Богом по сопричастности»(κατά μέθεξιν).^⁷ Имея неземной характер и содержание, Божественная литургия не может быть с точки зрения православного церковного сознания рассматриваться исключительно как исторический памятник, который требует своего рода реставрации и возвращения к некой якобы идеальной первоначальной внешней форме. И это потому, что жизнь Церкви это постоянное соприсутствие Святого Духа в Церкви, Его непрерывное всесвятое действие в Церкви. И в это боготворящее о освящающее действие, несомненно, включены и церковная эстетика и церковная этика. Ярким выражением первой является два вида иконографии: словесная - гимнография и гимнография в красках – собственно иконография. И та и другая прошли свой уникальный путь развития и становления под самым непосредственном водительстве Духа Божия. И оба вида гимнографии являются славословием Троиединого Бога, средством и способом богопознания, вступления человека в божественный и непостижимый умом мир. Церковное богослужение, и, в первую очередь, Божественная литургия «каждого из находящегося на них изменяет, преображает и во-истинну обоживает соразмерно ему самому, а посредством совершаемых таинств, - подчеркивает прп. Максим Исповедник, - ведет к тому, что они являют».^⁸ То есть благодаря богослужению и таинствам Дух Святой совершает перерождение человека и постепенно возводит человека к богоподобному совершенству. К церковной же этике, прежде всего, относится культура аскетического подвига, к которой с момента принятия таинства Крещения каждый православный христианин также призван приобщиться, включаясь в ритм церковной обоготворенной жизни. Поэтому перед каждым христианином в качестве первоочередной задачи встает проблема не реставрации апостольского времени в его формах, а в усвоения церковной апостольского духа веры через приобщение и к богодухновенной церковной культуре путем благодатного и благоговейного ее изучения и опытного постижения через личный подвиг. Безусловно, церковный богослужебный устав никогда не представлял собой что-то неподвижное. Однако, уставные изменения вносились не простыми людьми, иерархами, но достигшими состояния богопросвещенности. Апофатический характер Божественной литургии, ее глубокий сакральный характер свидетельствует о том, что именно эта часть православного богослужения требует к себе самого трепетного и благоговейного отношения. Каждая часть, будь то литургия оглашенных, или литургия верных, а также их составляющие, являются плодом глубокой продуманности и смыслового содержания. А так как в Божественной литургии все находится в некоем соподчинении главной цели – преискреннему соединению с Источником Жизни, Самим Богочеловеком, то поэтому «в Божественной литургии нет ничего статичного, обособленного. В ней все живет и движется в согласии с целым; все приобретает смысл, все собирается вместе, все становится знакомым».^⁹ Из истории формирования литургии оглашенных и место в ней ектении «Об оглашенных» Известный литургист А. П. Голубцов в своём исследовании об историческом развитии Божественной литургии подчеркивает, что литургия верных, которая следовала сразу же после литургии оглашенных, за прочтением Евангелия, «представляет более устойчивости. Это потому, что литургия верных гораздо ранее, чем другие части, подверглась обработке и получила однообразный вид. Не удивительно поэтому, если она удержала гораздо более черт сходства с древне-церковной практикою».^¹⁰ Кроме того, евхаристический канон. составляющий сердцевину всей Божественной литургии, трепетно оберегался в Церкви, поскольку он хранил образ (τρόπος) совершения Тайной вечери, преданный Самим Богочеловеком и унаследованный Апостолами. «Только здесь Православная Церковь, - подчеркивает М. Скабалланович в своём выдающемся монументальном исследовании, посвященном историческому исследованию развития и формирования Типикона, - в противоположность римско-католической, не решается ни для какого праздника изменить хотя бы одно слово. В окружающих же эту священнейшую часть молитвословиях, в подготовительной и заключительной части литургии, приспособление к памятям дня допускается и, можно сказать, растет по мере отдаления этих частей от «канона». В виду этого начало литургии совершенно различно, не считая ектений, одинаковых у нее и с другими службами, для будней, для праздников средних и великих».^¹¹ Следовательно, литургия оглашенных претерпевала изменения и редактировалась в течение более длительного времени. Вполне вероятно, что на некоторые изменения повлиял и такой небезызвестный фактор в истории Церкви, связанный с прекращением гонений со стороны императорской власти Рима после знаменитого Миланского эдикта 313г., как допущение на литургию оглашенных язычников, иудеев.^¹² Касаясь непосредственно той части литургии оглашенных, которая завершалась после чтения Евангелия «сугубой ектенией» и «ектенией об оглашенных», Н. Голубцов замечает, что именно эта завершающая часть литургии оглашенных претерпевала разнообразные изменения. Еще во времена свт. Иоанна Златоуста после прочтения Евангелия произносились обязательные поучения на содержание прочитанного отдела Священного Писания. Распространенное среди церковного народа Восточной части империи, выделявшейся своей образованностью, предпочтения проповеди богослужению приводило к недозволительному пренебрежению к богослужению.^¹³ Со временем, по некоторым мнениям это произошло во времена свт. Фотия Великого, патриарха Константинопольского (IXв.), проповеди стали произноситься по окончании богослужения.^¹⁴ Это также было связано и с тем неоспоримым фактом, что с IV столетия, когда Церковь включается в официальную жизнь империи, начался как бы неизбежный процесс интенсивного воцерковления государства. И если крещение младенцев хотя и было апостольским установлением, то вплоть до второй половины IV столетия, по крайней мере на Востоке империи, удерживалась широко распространенная традиция принятия крещения в зрелом возрасте.^¹⁵ Со второй половины IV столетия происходит изменение взглядов на традиционное крещение в зрелом возрасте. И на это изменение оказали существенное влияние свт. Григорий Богослов и свт. Григорий Нисский.^¹⁶ С массовым воцерковлением населения Римской империи постепенно стал исчезать институт оглашенных, а вместе с ним и шаг за шагом ослаблялась покаянная дисциплина в Церкви. Относительно же ектении «Об оглашенных» следует указать следующее: эта ектения с самого начала была в составе Божественной литургии, ее место в Божественной литургии было более менее определенным – непосредственно после чтения Евангелия. Это доказывают такие важные историко-канонические памятники Церкви, как «Апостольские постановления», в которых описывает порядок последования литургии свмч. Климента, папы Римского (I – II вв.) и 19 правило Лаодикийского собора.^¹⁷ При этом в Апостольских Постановлениях в описании литургии свмч. Климента имеется упоминание о четырех ектениях по прочтении Евангелия: над оглашенными, готовящимися ко просвещению, кающимися и одержимыми.^¹⁸ После молитвы верных начиналось приготовление ко причащению. Этот же порядок сохранялся и при жизни свт. Василия Великого и свт. Иоанна Златоуста, при всем том, что Восточная Римская империя в подавляющем большинстве была христианской. Некоторые литургисты полагают, что литургия свт. Иоанна Златоуста во многом схожа с литургией свмч. Климента: построение ектений и целые выражения тождественны, однако в ектениях есть дополнительные прошения и они иначе расположены. Сам свт. Иоанн Златоуст о необходимости совершать молитву об оглашенных пишет следующее: «Так, церковный закон побуждает верующих молиться и за не посвященных еще в таинства веры. Когда диакон говорит: о оглашенных усердно помолимся, он делает не что иное, как возбуждает весь народ верных к молитвам о них, хотя оглашенные еще и чужды верующим, так как не принадлежат еще к телу Христову, еще не имеют общения в таинствах, еще отделены от стада духовного. Если же о них должно молиться, то тем более мы должны молиться о наших членах. Для того и говорит: усердно помолимся, чтобы ты не отринул их как чуждых, не забыл как чужестранцев. они еще не получили заповеданной и данной Христом молитвы, еще не стяжали дерзновения, но имеют нужду в помощи посвященных в таинства. Они еще стоят вне царских чертогов, далеко от священной ограды. Поэтому они и высылаются, когда приносятся те страшные молитвы. Поэтому диакон и приглашает тебя молиться за них, чтобы они сделались твоими членами, и не были уже чужестранными и отчужденными».^¹⁹ Однако Вальсамон и Славянская Кормчая указывают на некоторые изменения, которые произошли в образе совершения Божественной литургии: было изъято прошение о кающихся и целование мира между мирянами. Прошение об оглашенных оставалось не тронутым. И для этого было скорее всего несколько причин. Пение «Елицы во Христа крестистеся» вместо Трисвятого, порядок оглашения и крещение в Древней Церкви Ранее мы привели исчерпывающий материал, который убедительно показывает, что Церковь Христова даже после исчезновения института оглашенных не сочла нужным изымать ектению «Об оглашенных». Однако возникает еще один вопрос, который ставят сторонники сокращения данной ектении в особые праздничные дни для Православной Церкви. Сохраняла ли Древняя Церковь ектению «об оглашенных» в те дни, когда она совершала крещение оглашенных в особо праздничные дни, в связи с чем богослужебный устав Православной Церкви сохранил обычай пения вместо «Трисвятого» «Елицы во Христа крестистеся».^²⁰ Для большей ясности о днях пения «Елицы во Христа крестистеся» мы их укажем, ссылаясь на указания Типикона: Дни Святой Пасхи и Пасхальной светлой седмицы;^²¹ В день святой Пятидесятницы;^²² В день Рождества Христова;^²³ В день святого Богоявления.^²⁴ Что же касается каких-либо указаний на сокращения ектений между Евангелием и Великим входом, то мы их не находим. Но чтобы все-таки дать себе ясную картину почему же Церковь не даёт указания на опущение в данном случае ектении «Об оглашенных», мы совершим небольшой исторический экскурс. а) Порядок и чин оглашения в Древней Церкви Здесь также необходимо учитывать и порядок оглашения и следуемого за ним крещения в Древней Церкви. За это время, отведенное для изучения веры и основ христианской нравственности оглашенные достаточно хорошо знакомились с учением христианства, на что указывают хотя бы Огласительные беседы свт. Кирилла Иерусалимского. Однако совершенно очевидным является то, что христианская община пополнялась постоянно, поэтому и крещение совершалось далеко не всех оглашенных сразу и в один день, а только той их части, в которой готовящиеся ко крещению были в течение отведенного времени уже готовы вступить в христианство. Поэтому вполне вероятно было и так, что, несмотря на совершение таинства Крещения епископом или пресвитером в принятые дни, оставались в общине и еще оглашаемые. Отрицать это означало бы отвергнуть вполне закономерный процесс постепенного и постоянного вливания в церковную общину новых ее членов, что мы, например, видим в истории Церкви апостольского периода, описанного в Деяниях святых Апостолов. Доказательством наших предположений являются некоторые исторические свидетельства об изменения порядка оглашения в начале IV столетия.^²⁵ Это изменение заключалось в том, что оглашенные разделялись на три категории-классы: слушателей, преклоняющихся и просящих. Последняя же группа состояла из оглашенных(κατεχούμενοι), которые фактически были готовы ко крещению (φωτιζόμενοι).^²⁶ Все эти категории оглашаемых имели свое место в храме, размещались по особым группам и призывались диаконом к молитве возгласом: προσεύχεσθε, orate.^²⁷ Такой порядок совершения ектений сохранялся по крайней мере до VIIв. свт. Иаков Эдесский в это время упоминает о том, что молитвы за оглашенных, бесноватых и кающихся в его время в Эдеесе не совершались. Однако в Восточных патриархатах, как мы увидим далее молитва за оглашенных, как и ектения, продолжались совершаться.^²⁸ Единственное изменение в порядке произнесения ектений и молитв в Коснтантинопольской и других православных церквах состояло в том, что молитва и ектения за просвещаемых была перенесена на дни Великого поста, когда собственно и совершалось в церквах непосредственная подготовка ко крещению.^²⁹ Св. Мученик Иустин упоминает в своей апологии о приготовлении ко крещению «молитвой и постом».^³⁰Сведения об институте оглашения мы находим у Тертуллиана и Оригена.^³¹ С именем последнего, а также Климента Александрийского связано формирование известной катехизической школы в Александрии. Однако своего расцвета институт оглашения достигает после прекращения гонения на христианство со стороны императоров Рима. Но уже в предыдущие столетия были заложены основные принципы оглашения. Само вступление желающего стать христианином в число оглашенных сопровождалось торжественными церемониями: чтением молитвы, знамением креста и возложением рук епископа.^³² Продолжительность оглашения в разных церквах была разной по срокам и неодинакова: собор Иллирийский назначает два года, в Апостольских постановлениях имеется предписание о прохождение трехлетнего оглашения при допущении сокращения этого срока при особых случаях.^³³В позднейших типиках (IX, X вв.) Великой Церкви (Святой Софии в Константинополе) имеются сведения о подготовке ко крещению детей уже в сознательном возрасте. Срок подготовки – весь Великий пост. О желании принять крещение заявлялось еще до начала Великого поста, как правило, в неделю сыропустную. При этом Типик Великой Церкви указывает на некоторые совершаемые обряды-действия в течение поста: чтение «приглашения» (προσφωνητικόν) во 2-е Воскресение, в понедельник после 3 воскресения Великого поста они «получали знамя Христа» и им читалась молитва «О имени твоем Боже истины...», далее в течение последующих 4-х недель над ними ежедневно читались заклинательные молитвы, в Великую пятницу совершался чин отречения-соединения. В день Великой субботы после Великой вечерни и перед литургией свт. Василия Великого, совершалось крещение, согласно практике Константинопольской церкви.^³⁴ А согласно другим древнейшим памятникам церковной истории крещение совершалось в воскресную ночь, вероятно после пения полуночницы или утрени перед совершением Евхаристии.^³⁵ Об этом же порядке оглашения в Иерусалимской Церкви в IV в. сообщает нам и такой важный исторический памятник христианской письменности как «Путешествие Егерии» (Етерии, т.н. Сильвии Аквитанской). После тщательного прочтения Священного Писания, изучения основ христианской веры и чтения пресвитерами ежедневных заклинаний, на 8 неделе готовящиеся ко крещению экзаменовались епископом. После этого в течение последних 8 предпасхальных дней оглашаемые постигали «более глубокие тайны».^³⁶ б) О днях совершения крещения в Древней Церкви Уже в Древней Церкви в первые века вырабатываются правила относительно не только порядка совершения Крещения (обязательность крещения с погружением, чтения Символа веры, совершения миропомазания и т.д.), но и дней для крещения. Ими по преимуществу являлись день Господень, то есть воскресный, а также дни Навечерия святой Пасхи и святой Пятидесятницы. Даже в период постепенного исчезновения института оглашенных, то есть в IV столетии, и преимущественно на Западе^³⁷, мы находим в декреталиях (epistola decretalis) Римского папы Сириция (384-399гг.) во 2-й главе указание на дни святой Пасхи и святой Пятидесятницы, как на единственные дни для крещения взрослых людей.^³⁸Интересно и то, что появление этой папской декреталии было вызвано недовольством свт. Сириция совершением крещения взрослых в Испании в день Рождества Христова.^³⁹ На Востоке же империи крещение совершалось преимущественно в день Богоявления (6 января по Юлианскому календарю), поскольку именно этот день связывался с воспоминанием о крещении Спасителя на р. Иордан. При этом к середине 4 столетия на Востоке обычай крестить в день св. Троицы вышел из употребления. Эта традиция римского Востока постепенно была усвоена даже в Африке и в некоторых других западных провинциях и странах.^⁴⁰Согласно же сведениям, которые нам дает Канонарий Святой Софии Константинопольской (XI в.) крещение оглашенных Константинопольский патриарх совершал лично пять раз в году: В Великую Субботу между Великой вечерней и литургией свт. Василия Великого, в большом баптистерии; В день Пятидесятницы: после совершения Утрени: в малом баптистерии; В день Богоявления после Утрени, вероятно в большом баптистерии; В Лазареву субботу после Утрени: в малом баптистерии; В Великую Субботу после Утрени: в малом баптистерии.^⁴¹ Что же касается дня святой Пасхи, то самые древние христианские письменные памятники упоминают о совершении крещения в ночь Светлого Христова Воскресения: либо после Пасхальной утрени, либо после полуночницы, но всегда перед совершением евхаристии.^⁴² Следовательно, дни крещения оглашенных в Церкви устанавливались постепенно, и на Востоке и на Западе они не всегда совпадали. Кроме того, мы не находим до XI в. практики совершения крещения оглашенных в день Рождества Христова ни на Западе ни на Востоке, разве лишь, как в Испанской церкви, не говоря уже о Рождественских Святках. При тщательном исследовании литургических памятников Православной Церкви мы нигде не встречаемся с какими-то указаниями на отмену полагаемых после чтения Евангелия ектений за оглашенных, припадающих, кающихся. Это может лишь означать одно – что Церковь их никогда не опускала. И если специальные прошения о кающихся вышли из богослужебного употребления, то это объясняется практикой перехода с общественной исповеди на частную перед духовником. Точно также, как исчезновение особых молитв и прошений об одержимых можно объяснить лишь либо оскудением харизматического служения в Церкви, либо еще какими-то иными причинами. По каким же причинам Церковь Христова в лице своих многочисленных богопросвещенных иерархов не упраздняла ектении «Об оглашенных», не говоря уже о двух ектених «верных», которые представляли собой подготовительные прошения перед «Великим входом»? Ответ нам на это дают два известных литургиста Ив. Дмитриевский и свящ. С. Субботин: проявление любви к тем, кто где-то еще не крещен, но собирается принять святое и великое таинство, к не крещенным еще младенцам, а также в качестве напоминание нам верным о нашем нравственном облике и состоянии, которые часто далеки от верности Христу.^⁴³ Мы полагаем, что если ставится вопрос о некоем литургическом возрождении, то необходимо заниматься не бездумной и необоснованной ревизией литургических текстов, а, в первую очередь, задаться наиважнейшей задачей в нашей церковной жизни - восстановить сакральный апостольский дух Божественной литургии, воспитать в людях благоговейное отношение к Евхаристии. Для этого, в первую очередь, необходимо: не допускать до литургии верных иноверцев, отлученных от святого причащения, не говоря уже о присутствии на Божественной литургии иноверного духовенства, а также при возгласе «Двери, двери, премудростию вонмем» (Τὰς θύρας τὰς θύρας. Ἐν σοφία πρόσχωμεν) прекращать доступ в храм и запрещать выход из него даже верных до окончания Божественной литургии.^⁴⁴ А. К. 6/19/01/2010 день Крещения Господня опубликовано в apologet.spb.ru 1Μιχαήλ Ε. Μιχαηλίδη. Εν ένι στόματι καί μία καρδία.// Ορθόδοξος Τύπος. № 1815, σ.1 2молитва священника при херувимской песни: ты бо еси приносяй и приносимый, и приемляй и раздаваемый, Христе Боже наш. 3возглашение священника во время анафоры Божественной литургии: Твоя от Твоих , тебе приносяще о всех и за вся. Τὰ σὰ ἐκ τῶν σῶν σοὶ προσφέροντες κατὰ πάντα καὶ διὰ πάντα 4См. Николай Кавасила. Толкование на Божественную литургию. Киев. 2003 5σύσσωμος ἡμῖν γίνεται, такова терминология свт. Кирилла Александрийского и многих других отцов. Также об Евхаристии писал и свт. Григорий Палама. См. Свт. Григорий Палама. Ὁμιλία ΝΣΤ. Περί ἁγιων φρικτῶν τοῦ Χριστοῦ Μιστηρίων. ΕΠΕ . Πρηγορίου τοῦ Παλαμᾶ. Ἄπαντα τα ἔργα, 11 Θεσσαλονίκη. 1986. Ὁμιλίες (ΜΓ – ΞΓ), σελ.441-451 6Прп. Максим Исповедник. Мистагогия.//Творения преподобного Максима Исповедника. М. Мартис. 1993, кн. 1 Богословские и аскетические трактаты, стр. 180-181 7Там же, с. 178 8Там же, с. 177 9Aρχιμ. Βασιλείου, Καθηουμένου Ι. Μ. Ιβήρων. Εισοδικόν. Η θεια λειτουργί ως θεολογική ιερουργία. Εκδ. Ι. Μ. Σταβρονικήτα, Άγιον Όρος. 1978 10А. П. Голубцов. Из чтений по церковной археологии. Литургика. Репринт. Сергиев Посад. 1913, с. 168 11Михаил Скабалланович. Толковый Типикон. Репринт. М. Паломник. 1995, выпуск 3, с. 13 12Джемс. С. Робертсон. История христианской Церкви с Апостольского века до наших дней. СПб. 1890, т.1, с. 13Об этом пристрастии к церковной риторике и проповедническому искусству на востоке, в Антиохии и Константинополе не раз упоминает свт. Иоанн Златоуст. 14Епископ Виссарион. Указ. сочин., с. 165 15Даже свт. Григорий Богослов, свт. Василий Великий приняли крещение уже после 30 лет. Хотя, как видно из их же творений, эти Святители Церкви отвергали обязательность такой практики и одобряли крещение в младенчестве. 16Свт. Григорий Богослов Слово 40 На Крещение: «Всякое время прилично для омовения; потому что во всякое время постигает смерть... Но что скажешь о тех, которые еще младенцы, не чувствуют ни вреда, ни благодати? Крестить ли нам их? - Непременно; если настоит опасность. Ибо лучше без сознания освятитьс, чем нежели умереть не запечатленным и не совершенным...» Твоерения. Репринт СТСЛ. 1994, т.1, с. 562 См. также свт. Григорий Нисский. О крещении младенцев. 17 Правило 19 Лаодикийского собора: «Подобаетъ во первыхъ, по бесѣдах епiскопскихъ, особо творити молитву объ оглашенныхъ, а по изшествiи оглашенныхъ, быти молитвѣ о кающихся: когда же и сiи прiидутъ подъ руку, и отыдутъ, тогда совершати молитвы вѣрныхъ три: едину, то есть первую, в молчанiи, вторую же и третiю съ возглашенiемъ исполняти. Посемъ уже миръ подавати, и когда пресвитеры дадутъ миръ епiскопу, тогда и мiрянамъ миръ взаимно подавати, и тако совершати святое приношенiе. И единымъ токмо освященнымъ позволено входити въ олтарь, и тамо приобщатися». 18Постановления Апостольские. СТСЛ. 2006. кн.8, п. 6, 7, 19Свят. Иоанн Златоуст. Полное собрание творений. СПб. 1905, т. 10, кн. 2, стр. 478-479 20 Ив. Дмитриевский об этой традиции пишет, что «В праздники: Рождества Христова, Богоявления; в субботы: Лазареву и Великую, и во всю Светлую седмицу, также и в день Пятидесятницы вместо Трисвятаго поестя: Елицы во Христа крестистеся и проч; потому что в эти дни, или перед наступлением их, в первенствующей Церкви крестили оглашенных. Церковь, напоминая им принятое ими таинство, и возбуждая их к непорочному хранению, как данных ими в крещении обетов, так и полученных в завете благодати даров, приветствует их радостно Богодухновенными изречениями». Ив. Дмитриевский. Историческое, догматическое и таинственное изъяснение Божественной литургии. Репринт. Изд-во Московской Патриархии. 1993, с. 215. См. так же Свящ. С. Субботин. Руководство к изучению устава богослужения Православной Церкви. Киев. 2009, стр. 158-159 21Типикон. Издательство Московской Патриархии. 1997, с. ТОА обор. 22Типикон., с. У 23Типикон, с. РМ 24Типикон.. с. РНЕ обор. 25Как замечает Михаил Арранц, «в средние века Крещение в Византии принимали нормально только дети, греческие евхологии, нами изучаемые, уже не имеют полного чина оглашения взрослых...» Михаил Арранц. Избранные сочинения по литургике. Рим-Москва. 2003, т.1, Таинства Византийского Евхология, с. 233 26Джемс. С. Робертсон. История христианской Церкви с Апостольского века до наших дней. СПб. 1890, т.1, с. 328 27А. П. Голубцов. Указ. сочин., с. 165 28Там же, с. 165 29Там же, с. 165 30Apol. 1, 67, PG. VI, 420 31См. Catholic encyclopedia: Catechumen. 32Джемс. С. Робертсон. История христианской Церкви с Апостольского веа до наших дней. СПб. 1890, т.1, с. 150 33Там же, с. 150 34Михаил Арранц. Избранные сочинения по литургике. Рим-Москва. 2003, т.1, Таинства Византийского Евхология, с. 325 35 Михаил Арранц. Избранные сочинения по литургике. Рим-Москва. 2003, т.1, Таинства Византийского Евхология, стр. 324 36Михаил Арранц. Указ. сочин., с. 288 37Джемс. С. Робертсон. Указ. сочин., с. 327 38В. Задворный. История Римских пап. М. 1995, т. 1, с. 192 Siric.ad Himerium II (Hard. I, 847) 39Джемс С. Робертсон. Указ. сочин., с.327 40Джемс. С. Робертсон. Указ. сочин., с. 328 41Михаил Арранц. Избранные сочинения по литургике. Рим-Москва. 2003, т.1, Таинства Византийского Евхология, стр. 326 42Михаил Арранц. Указ. сочин. стр. 324-326 43Свящ. С. Субботин. Указ. сочин., стр. 166-167, Ив. Дмитриевский. Историческое, догматическое и таинственное изъяснение Божественной литургии. Репринт. М. Издательство МП. 1993, стр. 243-244 44Подробное изъяснение смыла этого диаконского возглашения см. И. Дмитриевский. Указ. сочин., с. 273 Автор дает ссылку на Апостольские постановления, а также 42 правило Лаодикийского собора. Все это указывает на то, как и последующие возглашение Премудростию вонмем на необходимость крайнего молитвенного благоговения и сосредоточенности.
Обновлено ( 13.02.2010 17:47 )

Литургическое реформаторство и обновление

«Евангелизация» мира и «культурная революция» в Церкви

Протоиерей Александр Шаргунов

Прежде всего отметим, что в предложениях о пересмотре традиционной литургической дисциплины постов, исповеди и молитвенной подготовки перед причастием, об использовании русского языка в богослужении - одним словом, обновления богослужебной жизни Церкви под предлогом миссионерства - нет ничего нового. То, что нам хотят преподнести чуть ли не как великое открытие, на самом деле лишь навязчивое повторение много раз и впечатляюще пройденного. Духовное родство неообновленцев с обновленцами-раскольниками 20-х годов прошлого века очевидно. А также преемственность целей в вопросе революционного переустройства (на теперешнем языке «перестройки» или «оранжевой революции») в Церкви. Западная Церковь в лице англикан, протестантов и их многочисленных сектантских ответвлений прошла этот путь до конца. Плоды такого реформаторства хорошо известны. Может быть, добрым предостережением могли послужить нам в этом отношении и уроки Католической Церкви после Второго Ватиканского Собора. Кажется, совсем незадолго до него римские папы один за другим произносили ex-cathedra грозные предостережения и прещения против модернизма, называя Католическую Церковь несокрушимой цитаделью традиционализма. Святитель Феофан Затворник говорил в свое время, что Католическая Церковь дышит одним легким, а протестантская - четвертью легкого. Что бы он сказал теперь, после Второго Ватиканского Собора, когда во многих своих церковных преобразованиях католики обогнали протестантов? Мне уже приходилось подробно писать на эту тему в предисловии к книге архиепископа Марселя Лефевра «Они предали Его». И, наверное, необходимо снова в связи с сегодняшней темой напомнить о наиболее важных моментах.

Еще раз подчеркнем: все нововведения Второго Ватиканского Собора, как утверждают сами его устроители, были совершены ради благих целей миссионерства. Католическая Церковь переживала кризис, и потому искала все средства для выхода к миру. Ради новой «евангелизации», ради того, чтобы сделать христианство более понятным, был провозглашен антропоцентрический постулат: что приемлемо и что неприемлемо для современного мышления. Поэтому из Писания выбирались произвольно слова и поступки Христа, говорящие лишь о Его человеческой природе. Как определяют сами западные богословы, ключом к «Новой Реформации» является скорее «милосердный ближний», чем милосердный Бог.

Но смещение акцента в догмате неизбежно отражается на духовной жизни. Вторая заповедь о любви к ближнему начинает занимать место первой заповеди о любви к Богу. Хотя обе заповеди едины и нераздельны, и без любви к ближнему не может быть любви к Богу, однако, по православному разумению, необходима правильная расстановка акцентов. Ибо каждый святой подвижник, как пишет об этом преподобный Ефрем Сирин, прежде всего старается иметь в своем сердце священную любовь к Богу, и тогда в любви к ближнему легко уже можно преуспеть. «Поставь, - говорит преподобный, - первое на первом месте, тогда второе совершится по порядку. Если же кто из братьев вознамерится иметь наибольшее попечение о второй заповеди, то отсюда проистекает только внешнее служение братии, и никогда не будет он в состоянии исполнить свое служение чисто и здраво». «Если будет преобладать любовь к ближнему, - пишет Никодим Святогорец, - то она может удалить тебя от любви к Богу, причинить тебе большой вред и ввергнуть в пагубу».

И мы видим пагубные плоды этого явления в нравственной жизни Западной Церкви: «Есть мораль, которую можно создать, - читаем в карманном катехизисе для церквей Франции, но нет готовой морали, нет закона небесного происхождения, нет кодекса, написанного в сердце. Мораль - это человеческое творение; одной из величайших задач человечества является создание законов». Таким образом, мы видим, что заповедь о любви приобретает совершенно новый смысл: любить - это значит быть самим собою, это значит осуществлять мораль ситуации без предписанных законов, и только в этом заключается великая свобода любви. Так обессмысливаются слова блаженного Августина «возлюби и делай что хочешь», где «возлюбить» означает стяжать благодать Святого Духа через исполнение воли Божией.

Это подчеркивание человеческой сущности Христа с умалением Его Божественности, - о Божественной стороне нужно молчать, - совершалось в той же иллюзии, в какой когда-то стремились достичь этого ариане, сделать христианство более доступным для язычников. Когда читаешь новых католических богословов, невольно приходит мысль, не арианство ли это - ересь, которую святой Антоний Великий, согласно его жизнеописанию, созданному святителем Афанасием Великим, назвал последним предтечей антихриста. Вот «Обязательные основы», одобренные в 1967 году французским епископатом: рекомендуется исключить всякую ссылку на космические чудеса - утишение бури, умножение хлебов, а также упоминание об ангелах, о бесноватых, о сатане, о вечном огне. Официальный катехизис для молодежи, где, стремясь сделать все понятным для современного человека, объясняя чудесное с человеческой стороны, низводит Спасителя до уровня некоего экстрасенса: «некоторые люди имеют природный дар исцелений, не был ли Иисус одним из них?»

Все акценты новых католических богословов именно такого характера. В официальном издании «Обязательные основы», от заповедей блаженства осталось только пять. Заповедям «Блаженны плачущие», «Блаженны изгнанные за правду» не нашлось места. Строгие слова Христа в этом Евангелии: «Если кто хочет идти за Мною, отвергнись себя и возьми крест свой», также отсутствуют. Первая часть пророчества о Страшном Суде - о воздаянии милостивым приводится полностью, но вторая часть с грозным приговором Христа: «Идите от Меня, проклятые, в огонь вечный», - опущена. Эти богословские акценты входят в практическую жизнь. В некоторых приходах родителям, готовящим детей к первому причастию, не советуют помещать распятие в детской, «чтобы не травмировать их», но предлагают заменить его «изображением, понятным их возрасту, - например, собаки как символа верности». В поисках новых слов французские католические богословы доходят до того, что в молитве Господней при крещении, вместо «Да будет воля Твоя», предлагают «Да будет воля Твоя праздником». Это - богословие упразднения креста, в обход страданий. Мы видим, что выбор слов делается так, чтобы непременно угодить человеку с современной психологией. Уже не говорят об искуплении, но об освобождении, со всем тем, что это слово содержит в своей двусмысленности. Некоторые заявляют, что язык Христа, говорящего о Своем Отце, не может быть приемлем для людей, знакомых с Фрейдом: слова Отец и Сын уже не адекватны словам Бог и Иисус, ибо слово «Сын» предполагает брачные отношения, а Бог - Дух; говоря о Боге, следует говорить об Источнике жизни и не употреблять слово «Отец».

Не происходит ли этими католиками пересмотр основных догматов? Вместо традиционного «Аве Мария», где Мария прославляется как Матерь Божия (Ефесского Собора), предлагается более простое: Мать Христа, в сущности, христородица. И таким образом, ересь IV века, несторианство, восстанавливается в XX веке.

Таковы уже сегодня плоды так называемой «негативной христологии», идущей от земли - ради миссионерских целей. Впервые за многие века вера Никеи и Халкидона поставлена под сомнение. Поставлено под сомнение само понятие первородного греха (Тейяр де Шарден). Однако этому богослову возносится панегирик в официальном католическом издании, где пространно рассуждают о «великих христианских интуициях Тейяра де Шардена». Чтобы сделать Евангелие понятным нашим современникам, многие католические проповедники считают необходимым, мотивируя это «пастырскими» соображениями, упразднить если не идею первородного греха, то по крайней мере идею вмешательства в человеческую жизнь диавола. Стоит ли после этого удивляться, что и о Воскресении Христовом из мертвых порой говорят как о только либо историческом, либо психологическом факте: Иисус живет в наших сердцах - «на традиционном языке это называется воскресением». Перед нами мессианский гуманизм, где мерою Бога становится человек и евангельский пантеизм, где Бог растворяется в человечестве. Это размывание границ света и тьмы не может, разумеется, не вызывать жгучей тревоги у самих католиков. Известный французский богослов Андре Пьетр пишет: «Уже не говорят о чуде, об искуплении, о Евхаристии, о Приснодевстве, о молитве, о благодати, о грехе… но о диалоге, о свободе, о радости, о любви и т.д., короче говоря, отрицают молчанием. Когда во что-то верят реально, об этом проповедуют».

Мы знаем, как эти перемены отразились на богослужении. Большинство прежних символов были отправлены на «свалку истории». Церковные облачения предельно упростились. Вместо престолов в торжественных алтарях посреди храмов были поставлены ничем не покрытые каменные столы, и облатки верующим в некоторых приходах стали раздавать девицы в джинсах. Вместо традиционного пения зазвучали ритмы, вдохновляемые джазом и рок-музыкой. Были представлены на выбор несколько новых «пробных» литургий: например, месса с джазом, месса на кухне, месса для детей с куклами и другими игрушками. Все это совершалось ради благих целей, ради миссионерства. Однако, увлекшись внешней миссией, Католическая Церковь забыла о внутренней. Отказ от преемства авторитета и отрыв от Предания произвел разрушительную работу в сознании верующих. Число «практикующих» католиков после нововведений Второго Ватиканского Собора не увеличилось, как с самого начала ликующе сообщали об этом реформаторы, а резко сократилось. Большинство храмов сегодня - полупустые, и никакая рок-музыка не может привлечь в них молодежь, которая предпочитает слушать ее и «расслабляться» в более подходящих для этого местах. Что самое ужасное - по некоторым данным, свыше 20-ти процентов священников стали сомневаться в «реальном присутствии» Христа в Евхаристии. И это миссионерство? Сегодня официальный отказ объединенной Европы от «христианских ценностей» - в значительной мере плод миссионерских нововведений Второго Ватиканского Собора.

«Новая Реформация» сумела по-новому внушить среднему христианину Запада веру в высокую значимость мирских ценностей. И здесь не просто «двойная» система ценностей. Из естественной потребности оправдать эти ценности «верой отцов», придать им высший смысл через религиозную санкцию, совершается худшее - западный человек вносит секулярные ценности внутрь религиозного сознания, придает им религиозную окраску и тем самым подменяет ими подлинно духовные христианские ценности, уже размытые в сознании. Получается странная амальгама секулярно-христианских ценностей, которые остаются христианскими лишь по имени.

Желание угодить свободному выбору современного человека в сочетании с признанием возможности спасения в других религиях приводит к катастрофическим результатам. В самом деле, по дорожке «мистического индивидуализма» и эгоизма уже нетрудно дойти и до буддизма и индуизма, ибо их психологические корни те же - религиозный эгоизм и утилитаризм. Вследствие эмоциональных перегрузок современного темпа жизни, обилия стрессовых ситуаций - в религии, в первую очередь, начинают искать психотерапевтических утешений. Священник тогда занимает в сознании человека «почетное место» рядом с домашним психоаналитиком.

Вся эта картина патологического религиозного сознания, которое не решается признаться себе в своей безрелигиозности и лукаво носит маску христианства, создает общую атмосферу двусмысленности и субъективности, в серой мгле которой расплываются критерии Истины и Добра. Отсюда - и непонимание законов духовной жизни, перескок через ее этапы, жажда христианской любви без креста, т.е. подмена ее воображательной, самообманной любовью, замена ума - воображением, здравого смысла - субъективным произволом. Взятые в своей совокупности, эти явления ведут в области душевной и духовной жизни поистине к губительным для личности последствиям, тем более опасным, что (как и в случае прелести) человек не замечает их гибельности.

Замечательно, что спустя около полувека после Второго Ватиканского Собора католики пытаются дать «задний ход» там, где для всех стало очевидно, что «реформы» зашли слишком далеко. Но механизм «необратимого действия» запущен, и, как говорится, ломать - не строить.

Однако невзирая ни на что, сегодняшний модернизм в православии изо всех сил стремится к тому, чтобы наша Церковь стала «Церковью-сестрой» Церкви Второго Ватиканского Собора. Потому дурновкусие, связанное с изменением языка, - зачастую только поверхность. Церковь осуществляет свою миссию в мире, и ее члены неизбежно подвергаются новым идеологическим атакам, которые можно выдержать только через верность духу и букве Священного Писания и апостольского и святоотеческого предания. Где нет этой верности, там вступает в силу догматический и нравственный релятивизм, допускаемый Вторым Ватиканским Собором.

Пятнадцать лет назад на одном из православных совещаний известные московские священники и богословы с тревогой говорили о серьезных догматических отступлениях неообновленцев. Напомним главные моменты: искажение догмата о Церкви - ее мистические границы у реформаторов расширяются - так, что членами ее, по мнению о. Георгия Кочеткова, становятся такие деятели, как Махатма Ганди, отвергавший, как известно, Божественность Христа, а для других его единомышленников буддизм, ислам, и даосизм - это «богооткровенные религии». Или, например, учение о Евхаристии, где ставится под сомнение реальность пресуществления, а о. Георгий Кочетков практиковал «интеркоммьюнион», щедро причащая в своем приходе католиков и протестантов, «манипулируя Святыми Дарами». О почитании Божией Матери у одного из реформаторов сказано, что это «духовное младенчество», из которого человек, естественно, должен как бы вырастать, - видимо, до протестантской зрелости.

Все уже было обозначено достаточно явственно и ясно в свое время. Однако ничего не изменилось. Появились только новые имена, неообновленцы идут все смелее и дальше. И обретают, увы, поддержку некоторых архиереев. Каждый человек, как говорится, имеет право на ошибку. Но когда он настаивает на ошибке, упорствует в ней, особенно там, где речь идет о тайнах веры, это нечто другое. Ни покаяния, ни какого-либо вразумительного объяснения за прошедшие годы мы не услышали. Наоборот, обновленцы ложным братолюбием вербуют новых сторонников и ждут своего часа, когда наступят желанные для них перемены и в Православной Церкви.

Особенно опасным представляется для нас то, что они возглавляют свои собственные духовные школы, широко сея плевелы лжеучений, задавая им воинствующе-неправославное направление. Известный всей православной России архимандрит Иоанн Крестьянкин неоднократно говорил: «Если вы их не разорите, они разорят вас». А неообновленцы открыто заявляют сегодня, что будущее Церкви принадлежит им. Святейший Патриарх Московский Алексий II на епархиальном собрании клириков г. Москвы сказал: «Никакой "подготовки литургической реформы в Церкви" нет и быть не может! Те, кто порой высказывает частные мнения о том, что нужно перевести богослужение на русский язык, о чем в свое время говорили обновленцы, забывают, что Церковь, ее уставы и правила вырабатывались тысячелетиями, и они должны свято соблюдаться. Никакого пересмотра текста Великого канона преподобного Андрея Критского не будет». Хотя Святейший Патриарх не назвал конкретных имен и фактов, ясно, что его предупреждение о недопустимости "литургической реформы" возникло не на пустом месте.

В последнее время мы сталкиваемся с попытками пересмотра и нравственного учения Православной Церкви. Нападению подвергаются прежде всего заповеди «не убий» и «не прелюбы сотвори». Примером тому является «просветительская» конференция «Таинство Брака - Таинство Единения», прошедшая 2 января 2008 года в храме Новомучеников и Исповедников Российских в Санкт-Петербурге. В ходе нее были подвергнуты поруганию как Таинство брака, так и учение Писания о нравственном превосходстве девства. В числе выступавших особенно выделяется прот. Георгий Митрофанов, утверждавший, что «на протяжении веков представление о браке как о Таинстве было чуждо русскому народу». «До XV века Таинство Брака, венчание, как правило, вообще не совершалось в семьях русских крестьян». То есть во времена святителя Алексия Московского и Сергия Радонежского! Согласно официальному органу Санкт-Петербургской епархии «Вода живая», на вопрос о легендарных святых Петре и Февронии как примере идеальной супружеской пары в русской агиографии, отец Георгий ответил: «Нам неизвестно доподлинно, существовали ли эти люди вообще».

Тот же прот. Георгий Митрофанов бросил тень сомнения даже на учение Церкви об эвтаназии - самоубийстве, об этом, как точно выразился один богослов, «неолиберальном человеческом жертвоприношении». В интервью сайту «Вода живая» о. Георгий говорит: «Не всякое лишение человеком себя жизни может рассматриваться как грех». Послушаем похвалу эвтаназии из уст православного священника и богослова, не верующего, как явствует из приведенной ниже цитаты, в Промысел Божий, отвергающего принятие креста, и потому не желающего быть учеником Христовым: «Мне видится там другая картина, - пишет о. Георгий. - Допустим, человек, убеждается в том, что он болен неизлечимым заболеванием, - а такое возможно, благо диагностика в современном мире развивается все лучше и лучше. Он узнает, что данное заболевание приведет его, - может, через несколько месяцев, может, через несколько недель, - к мучительной смерти, которая лишит его возможности уйти из жизни в покое и в сознании и обременит его близких материальными и моральными затратами на бессмысленное продление его жизни. И человек хочет проститься с этим миром, с близкими людьми в полном сознании и не переживать тяжелых физических мучений, превращающих его в страдающий кусок мяса. И вот, когда он сам принимает решение об уходе из жизни, разрешив все свои юридические и моральные обязательства перед людьми, обозначив свою последнюю волю вполне конкретными и ясными решениями, простившись с близкими, получив напутствие священника, - разве мы можем уподобить этот, осознанный выбор человека самоубийству в классическом смысле слова?»

Говоря о миссионерстве, мы не должны забывать, что в мире происходит страшное обесценивание традиционных духовных ценностей. А то, что пережила в недавние годы и переживает сейчас наша Россия, не имеет аналогов. С одной стороны, как ни в какой европейской стране, наша Церковь лишена реального доступа к телевидению и СМИ, формирующих общественное сознание. А с другой, таких степеней достигает нравственный и духовный распад, что слишком многие уже как бы теряют способность к восприятию проповеди о спасении. Иногда кажется, что даже если бы по всем каналам звучало одно Евангелие и объяснение его, то это было бы только сеянием при дороге из известной притчи. Призыв распахнуть все окна, открываясь миру, в то время как воздух мира отравлен, не может быть всегда уместным. Иначе не Церковь войдет в мир, а мир со всем, что в нем есть, - в Церковь. Предание, традиция, консерватизм - в природе Церкви. В этом «быстро изменяющемся мире» Церковь инстинктивно остерегается новшеств, перемен, мутаций, под каким бы предлогом они ни появлялись. Неужели Церковь потеряет инстинкт самосохранения?

Кроме особенностей сегодняшнего мира мы должны помнить об особенностях русского консервативного менталитета. Об исключительно благоговейном отношении русского православного народа к внешним традиционным формам. Только у нас был возможен раскол старообрядчества. Мы не говорим сейчас о негативных сторонах этого явления, а только о самом факте, и что в нем может присутствовать добрая реальность. Культурный и не только культурный шок от «культурной революции» неообновленцев в Церкви был бы очень велик. Абсолютное большинство духовенства и мирян с возмущением отвергают его. Понятие плюрализма (пусть каждый служит, как хочет) никогда не приживется в нашей Церкви. Реально это было бы угрозой раскола. «Вы этого добиваетесь?» - должны мы спросить наших неообновленцев. Впрочем, один из них уже где-то засвидетельствовал: «Хорошо бы небольшой раскольчик в нашей Церкви устроить». Рассказывают, что в 70-е годы прошлого века делегация Русской Православной Церкви на одном из всеправославных совещаний отказалась поставить свою подпись под важным документом. «Мы бы согласились на принятие нового стиля, - сказал представитель нашей делегации, - но боимся, что в России народ нас не примет». Как не принял он в начале XX века осторожные попытки редактировать «для лучшего понимания» Триодь Постную и Цветную богослужебной комиссией под председательством опытного в церковной жизни и как будто чуткого к слову архиепископа Сергия (Страгородского).

Следует вспомнить еще одно важное замечание, высказанное лет пятнадцать назад одним из наших богословов. Церковнославянский богослужебный язык - это единый язык Русской Православной Церкви, русской нации, в которую входят три народности: великороссы, малороссы и белороссы. Если будет осуществлен перевод литургии на наш нынешний русский разговорный язык, то это даст толчок церковным и этноцерковным разделениям: найдутся желающие осуществить перевод на белорусский язык и украинскую мову. И до некоторой степени эти опыты переводов закрепят тот опыт расчленения единой русской нации, который сейчас осуществляется у нас на глазах. А это в известной степени может способствовать и разделению Русской Православной Церкви.

Мы должны отдавать трезвый отчет, что существует Русская Зарубежная Церковь, известная своей непоколебимой верностью традициям, только что с таким трудом преодолевшая разрыв с Московской Патриархией. Часть ее до сих пор ни за что не хочет согласиться на соединение, и кто-то из соединившихся, может быть, до сих пор колеблется в своем выборе. Глядя на угрожающие Церкви обновления, «зарубежники» естественно воскликнут: «Ради этого ли мы объединялись?» А единоверцы, или те старообрядцы, которые тянутся к объединению с православными, просто в ужасе отшатнутся. Или для нас ничего не значит обретение их?

Речь идет о самой сути. Достаточно обратиться к тому, что есть сердце жизни Православной Церкви - к Божественной литургии, чтобы понять, что всякие попытки что-либо «улучшить» в ней были бы восприняты православным народом как святотатство. А богослужения Страстной и Светлой седмицы - кто дерзнет изменить в них хотя бы одно слово? Или молитвы ко святому Причащению? Или Утренние наши и на Сон грядущим молитвы? Или Акафист Иисусу Сладчайшему, Пресвятой Богородице и святителю Николаю, напечатанные в наших молитвословах, которыми молятся, не испытывая никаких затруднений, изо дня в день миллионы православных? Одним словом, все, чем живет и дышит доныне верующий православный народ. Все богослужение - это святая святых нашей Церкви. Богослужебный текст Октоиха и Миней, Постной и Цветной Триоди, проверенный веками молитв величайших святых Православной Церкви, которые молились и спаслись этими словами, является для нас догматическим и нравственным богословием. Существует даже и литургическая догматика. Не безрассудно ли будет разбрасывать древние сокровища, собранные веками, и отправиться в неизвестность - искать новые? Кто из нынешних обновленцев дерзнет сказать, что он, с его уровнем духовности и культуры, сможет адекватно перевести эти поистине священные для каждого православного христианина слова? Не будут ли звучать их «перлы» в Церкви как пародия, порой невольно вызывающая возмущение или даже смех - среди молитвы? Замечательно, что инициаторами переделок вековых традиций выступают, как правило, те, кто едва переступил порог храма. Нас хотят убедить, что новое поколение, изучающее с начальных классов иностранные языки, неспособно к усвоению языка, большей частью понятного и без перевода! Еще совсем недавно эмигранты из нашей страны для получения вида на жительство в Израиле должны были выучить иврит и сдать по нему экзамен. С этой задачей все без исключения весьма успешно справлялись. Не существует преград для достижения заветной цели! А здесь речь идет не более чем о двух десятках непонятных для современного русского человека славянских слов.

Призыв реформаторов быть во что бы то ни стало ближе к жизни ради миссионерских целей нередко на деле может означать самое худшее антимиссионерство. Вот весьма символический карикатурный пример. Несколько лет назад газета «МК», первенствующая в пропаганде разврата и магии, сообщила своим читателям, дав на первой полосе большую фотографию, об освящении ее редакции священниками-миссионерами. А затем последовала новая информация в той же газете: православный приход породнился с «МК» через подаренную редакцией дорогую икону. Разумеется, как всегда, эти заметки в газете сопровождались гнусными объявлениями и рекламой непристойных видеофильмов, школ эротического танца, абортов, гаданий, колдовства. Такое освящение можно сравнить только с освящением публичного дома или Освенцима. Благословение и освящение, так же как, впрочем, богослужение и богословие, - это не предмет чьего-либо выбора, это то, что куплено Кровью Христовой и принадлежит всей Церкви. Во все времена мир борется с Церковью, пытаясь стереть ее с лица земли, разрушить изнутри или смешать с грязью. Или совершить такие подмены, где Православие могло бы легко слиться с другими исповеданиями и раствориться в них.

Диалог с миром необходим, но он должен быть прежде всего защитой человека от его полного уничтожения, защитой ценностей христианства, всех его ценностей, от агрессии неоязычества. Миссионерство - в природе Церкви. Мы сознаем, что существует другая опасность - ее маргинализация, придания ей миром имиджа секты, замкнутой на себе. Эта угроза реальна. Но мы должны воспринять в ней призыв к нашему подлинному духовному обновлению. Не к профанации наших святынь, не к обмену золота высшей пробы на медяки, а к бережному хранению всего, что обретено в течение веков поистине дорогою ценою. Мы должны показать миру не сравнимые ни с чем наши богатства подлинной культуры, которая подлинна, потому что форма в ней едина с содержанием. А не отказываться от дара небес ради человекоугодия - во времена, когда все делается, чтобы уподобить человека скоту или бесу. И мы должны помнить, что эти богатства принадлежат не только нам, но всем людям, даже если они еще «не двора сего».

«Все, что приняла святая Церковь, - говорит преподобный Серафим Саровский, - должно быть любезно сердцу христианина». Все заключается в том, чтобы вдохновенное сознание ответственности за истину не было отделено у нас от жизни по истине. Если внутренний взор не просвещен, то все внешнее учение не имеет значения. Человек ищет живое лицо истины, хочет вкусить и почувствовать очевидность того, что содержится в догматах. Если мы не обновимся, - а мы не обновимся без трепетного и благодарного хранения вверенных нам Церковью святынь, без покаяния, без готовности к жертвенному служению, без мужественного противостояния все более возрастающему злу в мире, - мы не сумеем устоять и победить в той неизбежной конфронтации со всеми лжеучениями, для которых православие - досадное препятствие на пути к созданию единой суперрелигии.

Недостаточно, чтобы вера передавалась внешним как нечто рациональное, необходимо, чтобы истина освещалась изнутри, становилась как бы очевидной для того, кто ищет ее. В наши дни, может быть, более чем в прежние времена, Церковь потеряла так много верующих не только из-за размывания очертаний истины вследствие адогматических тенденций, но также и потому, что Откровение о Боге часто возвещалось холодными устами - в первую очередь теми, кто не дорожит достоянием Церкви и легко может согласиться на любые в ней перемены и подмены. Все попытки восполнить отсутствие подлинной духовности внешними переменами заранее обречены на провал. Хуже того, чреваты новыми, самыми непредсказуемыми катастрофами.

Снова и снова мы должны напоминать себе о самом главном. О том, почему мы принадлежим к Церкви апостольской, то есть в самом высоком смысле слова миссионерской. Многие думают: хорошо было бы, если бы Церковь сегодня стала более динамичной или более современной. Но жизнь тех, кто составляет славу Церкви, говорит о другом. Все наши достижения непрочны без любви Христовой, которая одна только крепче смерти, и которая рождает в нас желание ответить на эту любовь нашей любовью до смерти. Только Бог спасает - не мы спасаем, Бог. Бог спасает нас, и через нас других, любовью Своею, Крестом. Потому и мы должны сегодня, как апостолы, говорить Господу: «Умножь в нас веру!» Кто, если не Сам Бог, мог преобразить апостолов после их позорного бегства «страха ради иудейска», после их отречений? Кто, кроме Бога, мог сделать их бесстрашными свидетелями победы Христовой даже до мученичества? Даже до края земли. Самая малая вера сильнее, чем все человеческие предприятия, потому что нет ничего больше, чем участие в творческой силе Самого Бога. Совершенно очевидно, что действенность веры апостолов после Пятидесятницы никак не соответствует их человеческим возможностям. Люди без всякого влияния, без власти, без финансовых средств, без организации, без газеты, без телевидения, без ничего, они поистине изменили ход истории. Сегодня мы призываемся этим историческим фактом и этим словом Христовым: «Если бы вы имели веру с зерно горчичное…» не полагаться на наши весьма сомнительные естественные силы, на самую искусную методику, на наиболее продуманные миссионерские средства, а ставить во главу угла веру, которая открывается жизнью по вере и молитвой. Это не означает, что мы не должны ничего делать. Принять этот дар - вот дело, которое дает нам Сам Господь. Вопрос в одном: что мы должны делать, чтобы стать способными совершить его.

Литургическое реформаторство и обновление
Исправление богослужебных книг в начале XX века Георгий Коробьин Подготовка церковных реформ Дурман общественно-политических реформ, охвативший Россию с середины XIX века, действовал не только на студенческую молодежь и либеральную интеллигенцию. Из церковной периодики тех лет можно понять, что идеи модернизма, жажда реформации, перемен достаточно широко распространялись в церковном обществе — и среди мирян, и среди клира, и даже среди части епископата. Интеллигенция после наскучивших ей нигилизма и атеизма решила заняться богоискательством, но категорически не хотела идти в храмы, где молился простой народ и служили «необразованные батюшки» на «непонятном чуждом языке». Шло много разговоров о необходимости «церковного возрождения», «оживления веры» и т.п., и многие видели выход именно в упрощении богослужения, в приспособлении его к расцерковленным мирянам. «Сделайте нам короче, комфортнее и понятнее, а иначе мы покинем Церковь, погрязшую в мертвой букве, бессмысленных и утомительных песнопениях» — вот требование, ничем не отличающееся от установок общества потребителей, тогдашних и, как не трудно убедиться из сравнения, нынешних сторонников церковного обновления. В церковной периодике была развернута довольно бурная полемика по поводу различных «церковных недостатков», и вопрос о языке богослужения, будто бы непонятном верующим, среди прочего занимал одно из главных мест. О тоне и содержании выступлений сторонников «обновления» можно судить, например, по выдержке из статьи священника А. Лиховицкого в «Церковном вестнике» за 1906 г.: «Наше чудное, умилительное, трогательное богослужение пропадает для православного народа. Если Достоевский плакал у плащаницы — как же бы все рыдали, если бы понимали это “бдение над гробом Жизнодавца?” Человек идет в храм помолиться, поучиться; народ жаждет от Церкви “живой воды” — понятного слова, понятной молитвы...» и все в том же духе, таком знакомом нам по высказываниям современных реформаторов. В защиту славянского языка выступали многие, например, проф. В.Ф. Певницкий, К.П. Победоносцев, Н. Покровский и др., которых тогда тоже называли «консерваторами» или «охранителями», как и нынешних защитников церковного Предания. Н. Покровский писал: «Исходя из предвзятой мысли, будто непонятный церковнославянский язык служит источником многих церковных нестроений, отец А. Лиховицкий видит панацею этих нестроений в переводе богослужения на общепонятный русский язык. Предположим, что это будет сделано, — слова и обороты славянской речи будут заменены русскими, однако будет ли этим достигнута идеальная ясность богослужения, и будут ли все понимать русскую богослужебную речь совершенно ясно и определенно? Нет и нет… В русском переводе богослужебное слово утратит неизбежно по местам силу экспрессии и возвышенность характера... Последовательная точная замена славянских слов и выражений русскими повлечет за собой нежелательную тривиальность речи» («Церковный вестник», 1906, № 16, с. 494). Радикально настроенные «просвещенные реформаторы» настаивали на полном обновлении чина богослужения: требовали пересмотра церковного устава с целью сокращения служб для мирян, упрощения церковно-славянского языка богослужебных книг вплоть до их перевода на русский язык с правом прихожан выбирать, на каком языке в том или ином приходе они желают слушать богослужение. Так за 20 лет до революции зародилось движение, организационно оформившееся в начале 20-х годов и получившее название «обновленчество». Летом 1905 г. Синод разослал епископам соответствующие вопросы к предстоящему Собору. В разосланном Синодом списке вопросов отдельного вопроса о языке богослужения не было. При этом примерно из 80 правящих архиереев только 28, то есть значительное меньшинство, сочли нужным в своих «Отзывах» высказаться по вопросу о языке и богослужебных книгах. Почти все они в одних и тех же выражениях писали о непонимании богослужебного языка народом, о проистекающих отсюда равнодушии и невнимательности к службе и говорили о насущной необходимости упрощения как самого чинопоследования, так и языка богослужения. Мнения расходились только в отношении способов исправления, но в самом подходе к вопросу о церковнославянском языке все они (кроме одного), высказавшиеся так или иначе о языке, были единодушны. Вот в каких выражениях писал о богослужении архиепископ Ярославский Иаков: «Возвышенное богослужение наше из-за пристрастия к умершему языку превращается в непонятное словоизвержение для поющих, читающих и слушающих» и предлагал «приступить немедленно к новому переводу на новославянский язык, всем понятный и вразумительный» (2). На подобные высказывания архиереев начала XX века ссылаются, с целью пропаганды своих реформаторских идей, современные обновленцы, хотя мотивы у последних совсем иные. О том, как сделать богослужение более понятным, мнения были разные: Восемнадцать епископов, то есть большинство, полагали, что для этого достаточно или заново перевести непонятные места или упростить славянский язык, приблизить его к строю русского языка. Шесть епископов считали, что нужно сделать новый перевод с греческого на славянский и называли язык такого перевода новославянским. Некоторые из них предлагали ввести общее пение в храмах, напечатать и раздавать книжечки с текстом службы. Наиболее радикальную позицию выразили только три епископа (среди них — архиепископ Сергий (Страгородский)) и два епархиальных совета (Псковский и Кишиневский). Они настаивали не только на русском переводе богослужебных текстов, но и на русификации самого богослужения. Псковский епархиальный совет предлагал не только перейти на русский, но в местах с преобладанием инородцев совершать богослужение на их языке. Переход на русский предлагалось осуществлять постепенно и начинать с городов, где народ «более развит», где того пожелает приход. При этом некоторые писали и о пересмотре церковного устава, предлагали приучить народ к общему пению, иконостасы делать в уменьшенном виде, во время литургии Царские врата держать открытыми. И хотя мнения о возможности перехода на русский язык были высказаны всего тремя епископами, то есть ничтожной долей всего епископата, именно они стали тем знаменем, под которым объединились тогдашние реформаторы и объединяются нынешние обновленцы. Это совпадение весьма примечательно, несмотря на разницу исторических условий жизни Церкви в начале XX и XXI столетий. Тогда церковнославянский язык изучали в школах и осваивали с детства в храмах: откуда это наваждение, что язык славянский непонятен? Если бы он был непонятен, то в 20-е годы народ не стал бы покидать храмы, где обновленцы служили на русском языке. Теперь о его непонятности говорят наши современники, которые сами лишь недавно воцерковились и испытывают определенные трудности с церковнославянским языком. Но, несмотря ни на что, русский народ сумел пронести любовь и верность славянскому языку через десятилетия насаждения воинствующего атеизма. Так в чем же дело? В чем истинная причина неприятия славянского языка — в его мнимой непонятности или в том значении, которое имеет священный язык для сохранения благочестия и укрепления единства Церкви, а потому замена сакрального церковнославянского на русский представляется важным условием успеха в борьбе с Православием? «Против славянской речи в богослужении можно ли говорить? Как оказалось, нашлись люди и — говорят... Но так говорить можно или со злостным намерением или по недоразумению. В настоящее время имеет место и то, и другое. Но для нас то и другое далеко не новость». Эти слова были сказаны в 1917 г. магистром богословия Н.И. Троицким на Соборном заседании, посвященном обсуждению вопроса о богослужебном языке. Они объясняют истинные причины и тогдашних дискуссий, готовивших почву для реформы, и современного натиска неообновленцев. Об этом новом натиске мы читаем в статье протоиерея Валентина Асмуса, и примечательно то, что сказанное о нашем времени в полной мере может быть отнесено к началу XX века. «Появились сторонники перевода богослужебных книг на современный разговорный русский язык; они немногочисленны, но они очень крикливы, они пытаются мобилизовать себе в союзники так называемое общественное мнение, они пишут статейки в разных газетах и журналах и действительно создают впечатление, что стоит серьезная проблема. На самом деле такой серьезной проблемы нет, потому что большинство верующего народа приемлет наш церковный язык и “ничтоже вопреки глаголет”. Народ любит этот язык, даже если не каждый его хорошо понимает; я вижу, как люди делают усилия, чтобы все лучше и лучше его усвоить. В наше время, слава Богу, есть и грамматики, и в большом числе издаются церковнославянские книги, так что есть возможности для углубления своих познаний в этом языке» (1). Это совпадение во взглядах защитников славянского языка, разделенных столетием, и неизменная преданность большинства верующих возвышенному языку богослужения объясняется отнюдь не тупым пристрастием к обряду или магии непонятного языка, но твердым убеждением в невозможности молиться Богу и совершать таинства на языке обыденном. Неудивительно и то, что люди, такого убеждения не придерживающиеся, находят в прошлом своих единомышленников и черпают свои доводы из арсенала реформаторов начала XX века. Природа обновленчества едина, а конкретные проявления этого антицерковного движения разделены во времени и потому создают иллюзию независимости событий. И только исторический анализ позволяет установить непрерывную их связь и преемственность целей. С этой точки зрения и следует рассматривать дошедшие до нас мнения епископов 1905 г., публикации в журналах того времени и прения на Соборных заседаниях в 1917 году. Нет никаких оснований весьма разноречивые мнения 28 епископов считать единодушным «мнением епископата», как об этом постоянно заявляют современные обновленцы. О том, что народ сроднился со славянским языком и не примет никаких изменений в порядке богослужения, напомнили в своих отзывах епископы Енисейский Евфимий и Смоленский Петр. Святой Патриарх Тихон (тогда архиепископ Алеутский и Северо-Американский) писал в 1905 г.: «Для Русской Церкви важно иметь новый славянский перевод богослужебных книг (теперешний устарел и во многих местах неправильный), чем можно будет предупредить требование иных служить на русском обиходном языке» (2). То есть новый перевод он отчасти рассматривал как меру вынужденную, как преграду на пути сторонников радикальной реформы богослужения. О взглядах большинства духовенства, которое вовсе не считало славянский язык «умершим», «чуждым народу», «недоступным народному пониманию», можно судить по словам, например, епископа Енисейского Евфимия: «Положительно не могу согласиться с мнением, ...чтобы на имеющем быть Всероссийском Соборе был поднят и обсужден вопрос об изменении некоторых обрядов, а именно: изменении в языке нашего церковного богослужения, во многих частях якобы ныне совершенно недоступного мирянам...» (2). Обер-прокурор Святейшего Синода К.П. Победоносцев решительно возражал против мнения о непонятности церковнославянского языка, а мысль о переводе богослужения на русский язык считал легкомысленной, бесцельной и опасной для единства Церкви, просто «революцией» (3). Он, как и во многих других случаях, смотрел в корень проблемы и видел ее не в языке, а в конечной цели реформаторов — разрушить Церковь. КОМИССИЯ ПО ИСПРАВЛЕНИЮ БОГОСЛУЖЕБНЫХ КНИГ Деятельность первых синодальных комиссий второй половины XIX века по исправлению богослужебных книг не имела реальных результатов и постепенно заглохла. В связи с бурной полемикой вокруг вопроса о языке богослужения и насущной необходимости как-то упростить его, в 1907 году Святейший Синод постановил образовать новую особую Комиссию под председательством архиепископа Финляндского Сергия (Страгородского). До этой поры, как мы упоминали, он был одним из немногих сторонников радикальной русификации богослужения. В свете этого нельзя считать его переход к обновленцам в 20-е годы случайным, но рассматривать этот факт, как вполне закономерное следствие его многолетней деятельности именно на поприще исправления богослужебных текстов, одним из проявлений которой была работа в Комиссии по исправлению богослужебных книг. При этом следует отметить, что Преосвященный Сергий русификацией богослужебных текстов в стиле позднейших обновленцев не занимался, но лишь упрощал церковнославянский язык. К осуществлению пересмотра богослужебных книг был привлечен самый цвет отечественной профессуры. Документы, в которых содержались сведения о принципах исправления текста, утеряны. Косвенно о них можно судить по результатам исправленных этой Комиссией Постной и Цветной Триоди, которые в 1912–1913 гг. были напечатаны и рекомендованы Святейшим Синодом для пользования в храмах. В исправленных текстах были последовательно реализованы следующие принципы: изменен порядок слов, проставлены запятые; изменены падежи (например, род. «деснаго его» на дат. «десное ему»), глагольные и причастные формы; заменены слова устарелые («странен» — чужд; «мертвых» — умерших. Ср. 11-й член Символа веры: «Чаю воскресения мертвых» — «Чаю воскресения умерших») или приобретшие в русском языке другое значение («достояние» — достоинство); устранены местоимения «иже, яже, еже». Исправления, сделанные Комиссией архиепископа Сергия не без контроля со стороны Святейшего Синода, существенного ущерба церковнославянскому языку, на первый взгляд, не нанесли, но, как мы увидим из дальнейшего, это впечатление обманчиво. Произошло не только упрощение текста и его русификация, но в некоторых случаях — и искажение смысла. Новоисправленные Комиссией книги распространялись медленно, встречая оппозицию, например, на Валааме. Исправленные тексты ирмосов почти нигде не привились, так как певчие пользовались старыми книгами, а новоисправленные ирмоса и стихиры не воспринимались сложившейся церковно-певческой традицией, потому что это был уже новославянский (то есть слегка русифицированный) язык, отличающийся от традиционного церковнославянского. Несмотря на все по видимости успешные действия возглавляемой архиепископом Сергием синодальной Комиссии по исправлению богослужебных книг, новая печатная продукция была отвергнута церковным народом. В целом работа Сергиевской Комиссии вызвала определенное сопротивление в церковных кругах и, как пишет епископ Николай (Муравьев-Уральский), следующее, осуществленное еще до революции, издание Постной и Цветной Триоди вышло в прежней, неисправленной редакции. Некоторые авторы видят неудачу с внедрением «более понятных для народа» текстов в оппозиции консерваторов. Думается, однако, что дело было не только в косности народа и духовенства. Вот, что пишет о новых книгах протоиерей Валентин Асмус: «Плодом трудов этой комиссии было несколько основных литургических книг, язык которых заметно русифицирован (например, икос Пасхи был переведен: “Предварившыя утро бывшыя с Мариею” вместо прежнего “яже о Марии”). Но народ церковный, вместо того, чтобы с радостью ухватиться за эти “более понятные” книги, дружно отверг их, предпочитая старые. И когда Московская Патриархия получила в 70-х гг. возможность переиздавать богослужебные книги, новые издания стали воспроизводить старую редакцию XVII века, а не версию начала ХХ-го» (4). Чем можно объяснить это, с рациональной точки зрения необъяснимое, неприятие, как только не любовью народа к славянскому языку за несомненную возвышенность его словосочетаний и полную отрешенность от обыденного русского языка. Насколько новый, «семантический» подход к переводу с греческого, принятый Комиссией архиепископа Сергия, лучше старого, «буквального», можно судить лишь сравнивая тексты традиционные и новые. В качестве примера возьмем отрывок из синаксаря Пасхи (5). Той бо есть день, воньже Бог в начале мiр от небытия приведе. В той день израильтеския люди, сквозе Чермное море провед, от фараоновых похищает рук. В той паки с Небесе сошед, во утробу Девы вселися: и ныне из адовых сокровищ человеческое естество все исхитив, на Небеса возведе, и к древнему достоянию приведе, нетления. Исправленный текст: Той бо есть день воньже Бог израильтеския люди, сквозе Чермное море провед, от фараоновых рук исхищает. С Небес же сошед и во утробу Девы вселився, паки в той же день Пасхи из адовых сокровищ человеческое естество все исхити и на Небеса возведе, и приведе к древнему достоинству нетления. Примечание: подчеркнуты слова или изъятые, или измененные, или добавленные. Первое, что приходит в голову при чтении этого отрывка в его «церковнославянской оболочке», так это глубочайшее недоумение: что же в нем может быть непонятно человеку, говорящему по-русски в отношении «логического строя русского языка»? Если читать внимательно, то никаких затруднений в грамматическом строе не усматривается. Другое дело «семантика», или смысл сказанного. Чтобы понять смысл сказанного творцом синаксаря, необходимо иметь представление не только об упомянутых в нем событиях, ветхозаветных (Сотворение мipa и переход израильтян через Чермное море) и новозаветных (Благовещение и Сошествие Господа нашего во ад), но и о богословской традиции видеть в любом событии Священной истории, в любом празднике, кроме буквального смысла, их глубокую связь со всеми другими и прояснять их таинственный смысл. Если этого не знать, то никакие переводы не смогут помочь. В синаксаре Пасхи перечислены произошедшие, согласно Священному Преданию, в один День четыре События: Сотворение мipa, Исход (Пасха иудейская), Благовещение и Воскресение Господне (Пасха Новая). Но не просто перечислены, а поставлены в связь друг с другом, и это-то составляет смысл сказанного (или, если угодно, семантику). При всей важности сопоставления прообраза (Пасхи Ветхозаветной) с исполнением (Пасхой Христовой), главная мысль творца синаксаря состоит в том, чтобы связать начальное и конечное События в Божественном Домостроительстве: Сотворение мipa (когда из-за грехопадения человек вверг себя в пучину погибели, в адские бездны) и Сошествие во ад Спасителя, искупившего грехи человеческие. Связь эта безупречно выражена в лексике, где постоянно повторяющиеся глаголы «приведе», «провед», «сшед», «возведе» и вновь «приведе» настойчиво напоминают о реальности Промысла Божия, а повторенное каждый раз слово «исхитил» — о постоянном попечении Бога в деле спасения человеков. Пересказ позволит нам лучше понять сказанное: 1) Бог привел мip от состояния небытия в бытие (исхитил мир из небытия); 2) народ избранный Он вывел из египетского плена, исхитил из рук фараоновых; 3) вновь сшел с Небес во утробу Девы и вочеловечился, чтобы 4) ныне Своим Воскресением (которое на православных иконах изображается как Сошествие во ад) спасти естество человеческое, вывести, исхитить из плена ада, возвести на Небеса и привести к тому древнему достоянию (наследию, уделу) нетления (целомудрия, бессмертия), обладателем которого человек был сразу после Сотворения и которого лишился после грехопадения. В исправленном Комиссией тексте мы ничего от этого первоначального смысла не находим. Но и взамен никакого другого не получаем. Самое существенное изменение, которое сделали справщики, а именно, изъятие слов «в начале мip от небытия приведе», свидетельствует о том, что или они сами не понимали смысла сказанного, или вполне сознательно смысл исказили и глубоко продуманный богословский трактат заменили на совершенно бессмысленный перечень не связанных друг с другом событий. Справщики подтвердили, что в тот же день Новозаветной Пасхи совершилось избавление израильских людей из фараоновых рук, но поскольку критическая протестантская школа за время с эпохи создания синаксаря «научно опровергла» хронологическое совпадение дня Воскресения Господня с днями Сотворения мipa и Благовещения, то справщики Комиссии архиепископа Сергия ничтоже сумняшеся это «небесспорное утверждение» просто «сняли». Сторонники правленых текстов заверяют нас, что в исправленном Комиссией варианте снимаются небесспорные утверждения о том, что именно в день Пасхи был сотворен мiр и произошло Благовещение. Мы это тоже видим, но не склонны относиться к этому с таким же олимпийским спокойствием, полагая, что в функции справщиков и даже переводчиков не входит право на изъятие важных с точки зрения Предания Церкви утверждений. Строго говоря, вся наша вера покоится на «небесспорных утверждениях», в противном случае все человечество давно бы уже последовало за Христом, а мы знаем, что и святой апостол Фома Воскресение Господне не считал бесспорным. Этот отдельный пример с отрывком из синаксаря Пасхи чрезвычайно поучителен, поэтому на нем пришлось так подробно остановиться. Во-первых, на этом примере мы в очередной раз убеждаемся в правоте святоотеческого правила о том, что нельзя тронуть даже один камушек, чтобы не рухнуло все здание. Во-вторых, видим, что исправление богослужебных книг, предпринятое якобы из-за непонятности текста, на самом деле может привести и приводит к существенным искажениям смысла или к его полной потере, как в данном случае. А поскольку для неообновленцев очень многие положения православной веры кажутся «небесспорными», то нет никаких гарантий, что в разряд таковых во время нового исправления или нового перевода не попадут и более важные с точки зрения догматики предметы, чем хронологическое совпадение дня Пасхи с днями Сотворения мipa и Благовещения. Так как мы знаем, что особенно большому исправлению подверглись синаксари и каноны Пятидесятницы, то вполне естественно можем быть обеспокоены тем, сколько же таких «небесспорных утверждений» было «снято» Комиссией начала XX века и сколько их «снимут» будущие справщики, которые, вероятнее всего, еще в большей степени будут следовать не греческому оригиналу и Священному Преданию, а протестантскому убеждению в том, что Священное Предание не авторитет и подлежит критическому переосмыслению. Проблема «русификации» богослужения навязана Церкви, но наряду с выяснением ее идейных источников, интересно рассмотреть не только явно отвергаемую церковным народом мысль о богослужении на русском языке, но и компромиссную, а потому и более соблазнительную идею о переводе богослужебных книг на новославянский «облегченный» язык. Идея о новославянском языке призвана исполнить роль той альтернативы, которая, как надеются ее сторонники, сможет удовлетворить оба крыла — и обновленцев (поскольку язык все же будет новым), и сторонников церковной традиции (поскольку он в какой-то мере останется славянским). Переводы на «новославянский» язык богослужебных текстов (труды Комиссии архиепископа Сергия) являются примитивизацией церковнославянского языка и в определенной степени — суррогатной духовной продукцией. Такая новославянская подделка опасней простого перевода текстов на русский язык (труды священника Василия Адаменко, епископа Антонина Грановского, священника Георгия Кочеткова и его СФИ). Ибо русское богослужение никогда не сможет укорениться в русском православном народе, «новославянские» же тексты «внедрить» легче, а духовная подделка выявится не сразу: пройдет какое-то время, пока верующие поймут, что молятся они уже не на церковнославянском, а на упрощенном, русифицированном варианте прежнего возвышенного церковнославянского языка. Другими словами, добиться цели (русский богослужебный язык) по схеме: 1) церковнославянский —> 2) русский невозможно, а вот по схеме с «переходным звеном» (2): 1) церковнославянский —> 2) новославянский (русифицированный) —> 3) русский, та же цель со временем вполне достижима. Раздаются голоса, призывающие в наше время продолжить труды Комиссии архиепископа Сергия с целью создания корпуса новославянских богослужебных текстов. На одном из интернет-форумов появилась очень трезвая оценка такого предполагаемого нового перевода: «По специфике проблемы перевода заниматься ею будут более те, кто критично относится к церковнославянскому языку. Наряду с “разморозкой” церковнославянского языка, надо будет делать справу иконную, т.к. церковнославянский язык и язык иконы имеют общую основу. Особенностью всякого процесса передела, крупного или малого, является приход на волне “романтиков” (в нашем случае – переводчиков церковнославянского языка) бессовестных прагматиков. Вспомните все революции и наш 1991 год. С церковнославянским выйдет то же самое». Реформаторы не понимают (или сознательно не замечают) очевидную истину: для молитвы требуется не исправление труднопонимаемых сразу слов и предложений, а совсем иное. Человек не одним умом молится Богу. Прежде всего он должен молиться духом — «поклонение в духе и истине». А это может дать только благодать Божия, получаемая от Бога, и никакое исправление слов не может положить благодать на слова. Постижение богослужения не должно ограничиваться рациональным аспектом (передача и поиск смыслов, понимание текстов), хотя и это важно. Но богослужение постигается прежде всего на мистическом уровне (от сердца, молитвенно). Само звучание церковнославянского языка — это музыка богослужения. Намоленные церковнославянские молитвы сопоставимы с намоленными древними иконами. Полемика вокруг вопроса о языке богослужения, которой посвящена и настоящая статья, как нельзя лучше иллюстрирует тот факт, что сторонники русификации церковнославянского языка по сути исповедуют веру протестантскую в свое право критически переосмысливать как Священное Писание, так и Священное Предание, отвергать любые церковные традиции и святость того, что им представляется всего лишь ветхой изношенной оболочкой. ПРЕНИЯ О ЯЗЫКЕ НА ПОМЕСТНОМ СОБОРЕ 1917 г. Известно, что Государь Николай Александрович не дал своего согласия на созыв Поместного Собора. Многие осуждают его за это, полагая, что Поместный Собор, вовремя собранный, мог бы предотвратить случившуюся катастрофу. Однако повестка дня этого Собора, либерально-демократические убеждения многих его участников, их явная склонность к реформированию Церкви на началах отнюдь не православных, — все это заставляет пересмотреть это расхожее мнение. Ясно, что и в начале XX века состав Архиерейского Собора и настроения собравшихся на нем были бы те же, что и в 1917 г., а насколько они могли быть пагубны для Церкви и народа, можно судить по документам Поместного Собора, собравшегося уже после насильственного низвержения Помазанника Божия. Государь «удерживал» и не дал своего согласия не из-за каприза или амбициозности, но как человек, одаренный свыше способностью слышать волю Божию. Ему были известны господствовавшие в то время настроения, и можно лишь удивляться стойкости этого человека, не поддавшегося на популистский, но, по его понятиям, пагубный шаг. То, что решения грядущего Поместного Собора, по замыслу многих его участников, должны были изменить весь строй церковной жизни, несомненно, как и то, что Промыслом Божиим этому не дано было сбыться. Поместный Собор 1917–1918 гг. начал свою работу сразу после крушения монархии, и уже на Предсоборном совете был поставлен вопрос о богослужебном языке, а затем создан отдел «О богослужении, проповедничестве и церковном искусстве» под председательством архиепископа Евлогия (Георгиевского). Один из подотделов этого отдела обсуждал проблемы, связанные с богослужебными текстами и языком, и работал с 9 по 26 сентября 1917 г. Всего состоялось пять заседаний. Председателем этого подотдела был епископ Оренбургский Мефодий (Герасимов). В составе этого подотдела и в разнице мнений о допустимости перехода богослужения на обыденные языки, как в капле воды, отразились и либерально-демократический принцип о допущении на Поместный Собор активных мирян, и та пропасть между ортодоксами и реформаторами, которая через несколько лет получила название «обновленческого раскола». С докладами и в прениях на заседаниях выступили 40 человек. Из них — 5 епископов, 15 священников и 20 мирян, то есть священнослужители, составляли половину из общего числа. Все епископы высказались в защиту церковнославянского языка. Миряне в отношении вопроса о допустимости перехода на русский язык разделились поровну, при этом те, кто считали это допустимым, высказывались умеренно и призывали к осторожности в проведении реформы. Другое дело — священники. Всего четыре священника возражали против перехода на русский язык, остальные 11 придерживались самых крайних взглядов, требуя «удовлетворить желания темного народа слушать богослужение и молиться на родном языке», не только на русском, но и на малороссийском и других. Интересно отметить три характерные особенности. Первая связана с составом Собора. Из истории Церкви известно, что церковные Соборы и в Византийской империи, и в Московском царстве собирались по воле Помазанника Божия — императора или царя. На эти Соборы, семь из которых получили название Вселенских, приглашались епископы, представлявшие свою паству. Собор, о созыве которого Святейший Синод просил Государя Николая Александровича, подразумевался традиционным по составу, то есть Архиерейским. Но революционное безумие, охватившее страну, естественно, проникло и в церковную среду, а потому мечтать стали о Всероссийском Соборе, наподобие грядущих Всероссийских съездов народных депутатов. В результате Поместный Собор Русской Церкви 1917–1918 гг. не только был созван не по монаршей воле, но на основе совершенно чуждого церковному сознанию и традициям принципа — демократического представительства и выборности. Вторая, и не менее важная, особенность состояла в порядке принятия решений. Вместо Соборного разума порядок работы напоминал работу светского законодательного органа, Государственной Думы, с ее комиссиями, отделами и подотделами. И хотя право окончательного решения по всем вопросам оставалось за епископами, но резолюции вырабатывались в обстановке, типичной для демократических говорилен: председатель, секретарь, доклады, прения по докладу, тезисы, голосование, протокол. Совершенно очевидно, что о Соборном разуме и изволении Святаго Духа в этих отделах и подотделах никто и не думал, желая высказать собственное мнение и настоять на нем. Поэтому нет ничего удивительного, что этот Поместный Собор допустил обсуждение таких вопросов, о которых на Архиерейском Соборе не могло бы быть и речи. «Против славянской речи в богослужении можно ли говорить?» — воскликнул магистр богословия Н.И. Троицкий на Соборном заседании и обреченно продолжил: «Как оказалось, нашлись люди и — говорят. Но так говорить можно или со злостным намерением или по недоразумению». Этим и объясняется такой факт, что вопрос о переходе на русский язык в богослужении не только был поставлен, но и то, что противники славянского языка настояли на своем, и в принятую подотделом Резолюцию о языке был включен пункт о допустимости служения на обыденных языках по желанию прихожан, что могло бы привести к полному расстройству всего церковного организма и подорвать единство Церкви. Третья особенность состояла в том, что самыми ярыми противниками славянской речи и инициаторами изменения литургического чина, воспринятого от Вселенского Православия, были приходские священники, поддержанные епархиальными съездами, к тому времени уже вошедшими в практику церковной жизни, как и съезды рабочих и крестьянских депутатов в жизни светской. Эти люди не просто «нашлись», они получили образование в духовных школах и были порождением той протестантской системы и протестантского духа, которые преобладали в наших Духовных семинариях и академиях, о чем писал в начале века будущий новомученик, архиепископ Иларион (Троицкий). Можно сказать, что на Поместном Соборе был поднят очередной «пресвитерианский» бунт против епископата с опорой на реформаторски настроенных мирян, — явление периодически повторяющееся на всем протяжении церковной истории. Однако далеко не все из ратовавших за реформы богослужения влились впоследствии в ряды живоцерковников и обновленцев. Так, например, протоиерей А.А. Хотовицкий, руководствуясь своим опытом миссионера за границей, где, как он говорил, «переводы некоторых книг на русский язык дали блестящие результаты», в сентябре 1917 г. выступал за допущение русского языка в богослужении (6), но придерживался ли священномученик Александр подобных взглядов двадцать лет спустя, когда принял мученическую кончину в 1937 году, одному Богу известно. На его взгляды, а скорее на его «авторитет» святого новомученика, любят ссылаться неообновленцы, говоря: «вот, мол, святой новомученик выступал за переход на русский язык, а вы возражаете». Подобные ссылки на мнения святых неуместны в той системе доказательств, которая построена на рационалистических доводах, и выглядит кощунственной спекуляцией на чувствах верующих, не разделяемых самими неообновленцами. Будь это не так, они не забыли бы о том, что мученическую кончину приняли многие епископы, для которых сами разговоры о замене древнего богослужебного языка и модернизация богослужения были нестерпимы. Так, два самых последовательных защитника церковных традиций и церковнославянского языка на Поместном Соборе — епископ Омский Сильвестр (Ольшевский) и епископ Пермский Андроник (Никольский) — приняли мученическую кончину и ныне причислены к лику святых. На Поместном Соборе 1917 года противники славянского языка уже не стеснялись его защитников называть «эстетами». Священнослужители, одержимые ненавистью к «прежнему режиму», то есть Православной монархии, и «консервативному духовенству», то есть епископату и монашествующим, с ликованием встретили расправу над «режимом» и на Поместном Соборе позволили себе развернуться вовсю. Они выбрали тему богослужебного языка для того, чтобы на волне революционного безумия разрушить древнее здание православного богослужения, ворваться в него со своим «творчеством», этим бесовским наваждением окультуренного человечества, желающего доказать себе и окружающим независимость от истинного Творца. Культура ворвалась в храм и заговорила на своем языке: «В наш век просвещенья и культуры... откроем двери свободному творчеству! Будем сочинять новые литургии — каждый епископ свои! Каждому священнику дать право на сочинение гимнов и молитв! Долой эстетов-славянистов — переложим на музыку стихи Державина, Пушкина и других поэтов, несть им числа, и наполним ими храмы» — такие безумные глаголы сопровождали прения о языке богослужения. Мы видим, что тогда противники церковнославянского языка в богослужении не скрывали, что «на непонятность славянского языка более жалуется интеллигенция», то есть вся проблема была навязана Церкви этой самой интеллигенцией. В настоящее время опять повторяются ссылки на непонятливую интеллигенцию в тех же выражениях, что и в начале XX века. Так, например, предисловие «От издательства» к «Сборнику суточных церковных служб на русском языке» (YMKA-PRESS, 1989) в переводе священника-обновленца 1920-х годов Василия Адаменко начинается словами митрополита (тогда еще архиепископа) Смоленского Кирилла (Гундяева) о непонятности в наши дни церковнославянского языка: «Этот язык не только для народа, но и для интеллигенции утратил ту долю понятности, которой он, бесспорно, обладал в прошлом» (7). Уместно ответить на эти сетования словами участника Поместного Собора 1917–1918 гг., новомученика епископа Пермского Андроника (Никольского): «Переводить богослужебные книги с славянского языка на русский для интеллигенции и вообще народа, не посещающего храмы, нет нужды, ибо они отошли от Церкви. Для интересующихся богослужением необходимо вести беседы, разъясняя непонятное». Теперь спросим себя: имеет ли язык богослужения характер вероисповедный? Думается, вопрос о языке и тогда, и сейчас поднимался и поднимается не из-за текстологии или семантики, и даже не из-за интересов русского народа, но только из-за желания разрушить святыню, надругаться над ней. Все, о чем мечтали тогдашние неверы-священники, в 1920-е годы почти в полном объеме осуществили идеологи обновленчества, а в наше время совершенно безнаказанно копируют нынешние, тоже имеющие священнический сан. Что же говорили православные пастыри в ответ распоясавшимся реформаторам? Не допуская мысли о переходе на русский язык в богослужении, они считали, что «полезным и желательным делом будет издание богослужебных книг о двух параллельных текстах». В своей записке Поместному Собору Всероссийской Церкви (от 9 сентября 1917 г.) под названием «Наши положения» будущий новомученик епископ Омский и Павлодарский Сильвестр (Ольшевский), в частности, писал: «Тем же, кто не понимает стихир и канонов в храме, можно посоветовать одно — читать их заранее, а до этого взять в руки грамматику церковнославянского языка и немного позаниматься. Такие тексты, действительно, сложные по содержанию, на любом языке со слуха не могут быть поняты, и многотрудный перевод их на русский язык не поможет». В своей записке епископ Сильвестр отмечал также, что: «Церковнославянский язык, обладая всеми достоинствами, идейными, художественными, классической непосредственностью, будучи общеславянским, является для нас классическим языком. Созданный в пору высшего религиозного одушевления славянских народов, освященный тысячелетним употреблением святых угодников Божиих, он носит в себе благодатные следы духовные и является для нас незаменимым. Живая разговорная речь наша переменна, носит на себе нравственные следы текущей жизни, потому затруднительно и неполезно изменять богослужебный язык по росту ясной речи. Христос Спаситель и святые апостолы для проповеди употребляли ясные современные языки, но молились по преимуществу на классическом языке древности. Церковнославянский язык имеет свои легко одолеваемые трудности и подлежит изучению в школах» (8). В заключение скажем о том, был ли доклад «О церковно-богослужебном языке» в той редакции, которая была подготовлена соотвествующим подотделом, принят Поместным Собором. Вопрос этот важен потому, что в ответ на обвинения в недозволенности служить на русском языке неообновленцы в своих публикациях ложно утверждают, что Поместный Собор 1917–1918 гг. утвердил этот доклад. На самом деле, доклад подотдела был заслушан Соборным Советом 29 августа (11 сентября) 1918 г. и передан на рассмотрение Совещания епископов, происходившего 9 (22) сентября. Совещание епископов под председательством Святейшего Патриарха Тихона, рассмотрев означенный доклад постановило: «Доклад этот передать на разрешение Высшего Церковного Управления (ВЦУ)». ВЦУ впоследствии эту резолюцию не утверждало. Другими словами, Соборного решения о допустимости использования русского языка в богослужении НЕ БЫЛО. В этом мы видим не случайное событие, объясняющееся революционной смутой и нехваткой времени для завершения работы Поместного Собора, а Промысл Божий, не допустивший реформации Русской Православной Церкви, и мы должны быть благодарны такому благому и промыслительному решению этого вопроса. Итак, Поместный Собор 1917–1918 годов под председательством Святейшего Патриарха Тихона никаких решений, утверждавших возможность или целесообразность изменений в языке богослужения не принял. В частности, не были соборно одобрены и труды Комиссии по исправлению богослужебных книг, возглавляемой архиепископом Сергием. Впоследствии обновленцы 1920-х годов при проведении в жизнь своих литругических реформ не любили ссылаться на решения Поместного Собора 1917–1918 гг. и упоминали его обычно, лишь критикуя его недостаточную «революционность». А 14 сентября 1925 года Патриарший местоблюститель митрополит Петр (Полянский) издает распоряжение всем верным чадам Русской Православной Церкви, которое сохраняет свою силу и до сего дня и в котором говорится о «введении различных, часто смущающих совесть верующих новшеств при совершении богослужения…», в частности, «п. 13) Введение в богослужебную практику русского языка… Я решительно заявляю — писал митрополит Петр — о недопустимости… подобных явлений в церковно-богослужебной практике… и предупреждаю, что упорствующие новаторы будут подвергнуты мною взысканиям» (9). Будем помнить это указание священномученика Петра и, руководствуясь его распоряжением, бережно хранить Предание Церкви. Примечания 1. Современное обновленчество — протестантизм «восточного обряда». М., 1996, с. 131. 2. «Отзывы епархиальных архиереев по вопросу о церековной реформе». СПб., 1906, т. I–IV. 3. «О реформе в нашем богослужении». «Странник», СПб., 1906, № XI. 4. Современное обновленчество..., с. 133. 5. А.Г. Кравецкий, А.А. Плетнева. Патриарх Сергий как литургист//ЖМП, 1994, № 5, с. 40. 6. ЖМП, 1994, № 2, с. 68–87. 7. «Сборник суточных церковных служб на русском языке» в переводе священника В. Адаменко. IMKA-PRESS, 1989, репринт с изд.: Нижний Новгород, 1926. 8. ГАРФ, ф. 3431, № 295, л. 25 об., 26. 9. ЦИАМ, ф. 2303, оп. 1, № 232, л. 1–3. Машинопись. Журнал "Благодатный огонь" От редакции «Православного Апологета». Данная статья Георгия Коробьина была опубликована в журнале «Благодатный огонь» за 2002 год в период начальной стадии дискуссий о возможном редактировании богослужебных книг с проведением русификации богослужебного языка. В то время это направление редактирования богослужебных книг, а также составления новых богослужебных последований было рекомендовано и поддержано тогда ещё Высокопреосвященнейшим митрополитом Смоленским Кириллом, ныне Святейший Патриархом Московским и всея Руси. Это направление вызвало обширную научную критику и несогласие в церковной публицистике. Сейчас проблема русификации постепенно поднимается на поверхность церковной жизни вновь. И инициатива, к глубокому сожалению исходит от все тех же лиц, которые, судя по их действиям вовсе « не ведут взаимоуважительной и серьёзной дискуссии», а настоятельно проводят свою реформаторскую линию. Реальным прецедентом было чтение канона св. Андрея Критского Святейшим патриархом Кириллом не только в храмах Москвы, но и даже в Свято-Троицкой Сергиевой Лавры, когда на ходу некоторые фразы и выражения заменялись «удоприемлемыми» переводами на русский язык. То есть данный шаг невозможно расценивать как миссионерство, ибо и иноки обители и прихожане, и студенты Духовных школ достаточно хорошо понимают церковно-славянский богослужебный текст. Мы также предлагаем читателям данной статьи сопоставить выводы автора данной статьи с некоторыми положительными высказываниями в адрес редактированных переводов Триоди, выполненных архиепископом Сергием (Страгородским) и Комиссией по исправлению богослужебных книг при Святейшем Синоде в недавно опубликованной в журнале «Нескучный сад» (№5) статье-беседе с протоиереем Николаем Балашовым «Реформы – плохое слово». Несложно увидеть в них не только совершенно разные оценки деятельности Комиссии по переводу богослужебных книг, но и возможно сознательное игнорирование протоиереем Николаем Балашовым тех реальных недочётов, которые были признаны в деятельности данной Комиссии. Кроме того, мы хотели бы указать читателям на такой наиважнейший принцип правильной церковной жизни как соборность. Этот принцип не имеет ничего общего с такими понятиями как «коллегиальность», «иерархичность», «дискуссия», «обсуждение». Этот принцип соборности носит мистическо-исихастский характер, которому присуще неложное чутье и сознание воли Божией, а значит и пользы для Церкви. Это чувство «соборности» порождается не «количеством знаний» и «профессионализмом», а является следствием жизни в состоянии обожения (θέωσις), и боговидения (θεοπτία), то есть строго аскетической жизни в русле православной исихастской традиции. Об этой культуре православной аскезы в основе которой лежит подвиг послушания старцу-духовнику с достаточно исчерпывающей глубиной пишет приснопамятный старец Софроний (Сахаров). Приведя в качестве примера Апостольский собор в Иерусалиме, отец Софроний пишет: «Из описания (собора)... мы видим, как вели себя все, не исключая и Петра, на этом благословенном Соборе, вырвавшем Слово и Откровение Божие из тесных рамок еврейской национальности на вселенские просторы. Каждый из тех, которому открывается по действию Духа Истина, выражает ее в смирении, и все остальные в радости духа своего приемлют Истину. Когда нет сих признаков, святой Собор превращается в «коллегию» или «коллектив» специалистов администрации или богословов-профессионалов, без возможности выхода из плана человеческих соображений».^¹ Лишь правильный опыт монашеской жизни в традиции исихазма даёт возможность принимать правильные и богоугодные решения в вопросах относящихся к церковной жизни, ощущать ложность или истинность предлагаемых нововведений в Церкви. Поскольку именно эта онтологическая сторона и принцип церковной жизни активно предаётся забвению сегодня, а секулярные подходы становятся основополагающими, то все нововведения, принимаемые на уровне иерархическом и в рабочем порядке заседающими конференциями, в церковной жизни будут неизбежно встречать отпор у народа и монашества, поскольку в своём большинстве они носят нецерковный и даже антицерковный характер. 1Архимандрит Софроний. Таинство христианской жизни. СТСЛ. 2009, стр.20-21
Обновлено ( 15.06.2009 20:14 )

Литургическое реформаторство и обновление

Вечно юная и вечно древняя. Как меняется Церковь?

автор: Дмитрий Ребров

Административное устройство, формы богослужения, язык, богословская терминология -- если бы христианин третьего века чудом попал в наше время, он вряд ли бы узнал Православную Церковь. Епископы носят царские митры, высятся крестово-купольные храмы. Незнакомый богослужебный устав, епархии размером в несколько Греций, церковные награды, синоды, отделы и епархиальные комиссии. Причем если кто-то и говорит о реформах, его слова вызывают отпор! Как же Церковь умудряется меняться? Об этом -- протоиерей Сергий ПРАВДОЛЮБОВ, магистр богословия, настоятель Церкви Живоначальной Троицы в Троицком-Голенищеве, священник в третьем поколении.

-- Изменения в Церкви происходят постоянно, начиная с самых первых десятилетий существования христианства и до наших дней. Но эти изменения обычно бывают естественными и органичными. Бывали, конечно, перемены, которые вызвали серьезные потрясения, как старообрядческий раскол в ХVII веке. Но если вы спрашиваете, что лучше, резкие реформы или постепенное развитие, -- на этот вопрос недавно ответил Патриарх Кирилл: никаких резких реформ в Церкви не должно быть. Почему? Потому что такие реформы ведут к совершенно непредсказуемым последствиям, к новым расколам и новым разделениям церковного единства, которое сейчас у нас пока еще сохраняется.

Во всех конфликтах и спорах есть некоторая кажущаяся правота и у одной стороны, и у другой. И мудрые пастыри, архипастыри, такие как свт. Василий Великий, учитывая это, стараются не отталкивать тех людей, которые по каким-то причинам оказались прельщены неточной идеей. Терпением, молитвой, разъяснением и глубочайшим смирением они умеют выправить искажение и привести всех к церковному единству, не повреждая истины.

-- Когда спорят сторонники и противники тех или иных реформ, как определить, на чьей стороне правда, что может стать критерием?

-- Я бы сравнил церковный устав с музыкальной стихией. В каком смысле? У нас часто бывает так: человек зайдет в церковь, постоит, ему там понравится, и вот он, походив полгода, поступает в семинарию, а через четыре года сам уже становится священником. Он не знает ни славянского языка, ни церковного богослужебного круга, он не проникся их удивительными образами, у него нет полноты представления о богослужении. И вот этот человек тут же, через год или два, говорит: «В Церкви все нужно менять!»

Возьмите человека, совершенно далекого от музыки, проучите его четыре года музыкальной грамоте, дайте ему в руку дирижерскую палочку и поставьте перед симфоническим оркестром. Он не сможет сделать ничего! Потому что сначала человек должен отучиться в музыкальной школе. Там ребенок изучает элементарную музыкальную теорию, историю музыки, музыкальную культуру -- но этого мало. После семи лет школы он идет в музыкальное училище, там учится еще четыре года и наконец поступает в Консерваторию или Гнесинский институт, где учится еще пять лет. Иногда, пройдя курс обучения по определенной специальности, он заново проходит еще раз отдельный курс в Консерватории – симфонического дирижирования. Только так, потратив 21 год жизни, можно стать симфоническим дирижером, да и то если у вас есть талант.

Еще одна важная аналогия. Вспомните, как играет ребенок в музыкальной школе. Он выходит к инструменту и, будучи в возрасте, допустим, 12 лет, изображает переживания взрослого человека. Все это он имитирует, потому что самих этих чувств он не пережил, он этого ничего не знает, но ему нужно исполнять очень серьезный репертуар: Баха, Бетховена, Шумана, Шуберта. Чтобы понимать такую музыку, кроме личного жизненного опыта, хорошо бы знать еще и историю Европы, иметь представление о всемирной истории, знать классическую литературу. Ребенку, не имеющему ни опыта, ни багажа знаний, что остается? Имитировать какую-то душевную жизнь, которой у него еще нет.

Император Юстиниан (VI в,) - автор идеи симфонии Церкви и государства. На илл.: мозаика "Юстиниан и епископ Максимиан (его сподвижник в реформах)". Базилика св. Виталия в Равене (Италия)

Так вот, почему-то все считают, что церковная жизнь, уставное богослужение -- это проще, чем симфоническая музыка. Но колокольный звон, чтение, каждение -- это все та же самая симфоническая партитура, только дирижер здесь -- священник. И определенный багаж знаний, а также духовный опыт ему необходимы не меньше, а скорее больше, чем симфоническому дирижеру.

Богослужение -- это тончайшая система знаков, движений и жестов, синтез искусств -- об этом О. Павел Флоренский прекрасно писал. Любой знак, молитва -- это целая палитра настроений и состояний. Это язык! Вот был такой случай в Николо-Хамовническом храме, где я когда-то служил диаконом: как-то раз я шел с каждением и увидел дядечку, стоящего в пальто с каракулевым воротником. В этом «дядечке» я узнал митрополита, только без облачения, он хотел незамеченным скромно помолиться в храме. Я не стал «выдавать» митрополита и, не здороваясь, проходя мимо него, молча покадил трижды по трижды, как того требует язык византийского богослужения. Владыка без всяких слов увидел, что был узнан, и, к сожалению, смутился и ушел. Но я не мог просто пройти мимо, это же архиерей, святитель!

Бедные студенты в семинариях и академиях учат Типикон -- то есть Церковный устав, но изучить его теоретически невозможно. Богослужением нужно жить. Так же и с иностранным языком, чтобы его изучить, надо погрузиться в него -- нужно, чтобы все вокруг говорили на этом же языке, и только тогда ты кое-что начинаешь понимать.

Так что не нужно с легкостью набрасываться на Церковь, требовать немедленной отмены, упрощения, ликвидации и славянского языка, и всей системы богослужения. Эта система, она же тысячу лет формировалась, потом к нам дошла, и еще после этого у нас развивалась тысячу лет. Хотя в XVII веке мы потеряли некоторое разнообразие и русскую школу, которая к тому времени довольно далеко ушла от греков. Просто тогда не оказалось мудрого человека, который смог бы через все реформы эту школу сохранить.

-- За последние сто лет в жизни Церкви были крупные изменения в области церковной практики?

-- Я участвовал в написании статьи для первого тома Православной энциклопедии об этом и сам удивился масштабам изменений. В XX веке изменения были, и еще какие! Причем они произошли сами, органично и естественно, а не в результате каких-либо реформ. Исключительно в результате текущей церковной жизни -- правда, в условиях гонений. В пример можно привести практику соборования в храме. И сейчас считается, что частое соборование -- это неправильно, но раз в год любой христианин должен прибегать к этому Таинству. А ведь в XIX веке запрет соборовать всех, кроме тяжело больных людей, входил даже в текст священнической присяги! Но современные опытные отцы говорят: «А сейчас нет здоровых людей». Мы все больны, даже маленькие дети, и поэтому прибегаем к этому целительному Таинству. Или, к примеру, в XIX веке было принято причащаться раз в год, и даже на Пасху прихожан не причащали. Но в XIX веке у людей было больше церковной жизни в своем доме, в своей деревне, в своем городе, и они такой потребности в частом причащении не испытывали. Сейчас же принято сравнительно частое причастие, на Пасху практически везде причащают. Мы не можем сейчас судить, что было сто лет назад правильным или нет, но сегодня налицо возрождение некоторых традиций, которые пришли к нам из древности. И что важно, на эти «новшества» ХХ век имеет полное право! Как век мученичества, он имеет право дать такое понимание Божественной литургии, которое было выстрадано в лагере, перед смертью. Века мучеников в начале христианства сомкнулись с XX веком. Изменения всегда происходят из опыта страдальческого, из понимания, что такое причащение Святых Христовых Таин… ХIХ век не давал такого испытания, такого опыта, а ХХ век дал, и это проецируется на наше время из опыта наших исповедников.

Мы находимся сейчас в льготных условиях по сравнению с Западной Европой, потому что школа мучеников, их кровь дали нам совершенно новый духовный импульс, которого не имеет Западная Европа. Об этом недавно говорил митрополит Диоклийский Каллист (Уэр), он именно с надеждой смотрит на Русскую Церковь, потому что она имеет этот запас страдания и мужества, который может дать расцвет духовной жизни России.

-- Изменения в жизни Церкви всегда связаны с какими-то неурядицами?

Мартин Лютер (1483-1546) - основоположник Протестантизма, лидер Реформации. Отвечая на реформацию, Католическая церковь провела ряд важных реформ и, несмотря на раскол, укрепила свои позиции

-- Нет. Бывали в истории нашей Церкви и такие масштабные изменения, которые прошли без особых потрясений. Хороший пример: переход со Студийского богослужебного устава на Иерусалимский в конце ХIII -- начале ХIV века. Это был общеправославный процесс, где-то он протекал быстрее, где-то медленнее. И Россия приняла эту перемену совершенно спокойно. Например, преподобный Сергий Радонежский еще служил по Студийскому уставу, но уже к середине ХV века его монастырь перешел на Иерусалимский устав. И не было никакой реформы, никакого указа, распоряжения. Никто не вцепился в старую, студийскую Триодь или Минею и не сказал: «Вот умру, но не дам поменять!» Понимаете? Это яркий пример того, когда в Церкви органично идут изменения. Причем я лично как литургист скорблю о Студийском уставе до сего дня! Там есть такие совершенно изумительные последования, службы и каноны, которых нет в Иерусалимском.

Но в XIV веке весь православный мир, несмотря на тяжелые условия и страдания, несмотря на крестоносцев, мирно, без всяких волнений взял и постепенно, в течение двухсот лет (греки раньше, мы -- позже) -- поменял устав богослужения. Церковь сама перешла, никто ее не тащил за уши, не заставлял. Вот чему нам надо учиться. Правда, сейчас греки говорят, что для мирских храмов можно другой устав ввести, а мы считаем: нет, это будет ошибкой, мы потеряем связь с монашеским богослужением и всем духом Православия. Нет сейчас такой потребности -- вводить современный приходской устав, нет и возможности, духовных сил, нравственных, нет такого количества святых людей, которые взяли бы и сказали: «Вот это -- можно».

-- Бывали в христианской церкви успешные реформы, связанные с упрощением богослужения?

-- Все «либеральные» реформы на Западе были вынужденными реформами, так, ситуация в Католической Церкви к 1517 году была настолько серьезной, там творились такие безобразия, что эти безобразия во многом вызвали реформацию. Но скажем о том, что ближе по времени. Мощнейшие решения Второго Ватиканского собора при папе Иоанне ХХIII, когда службу упростили, это были попытки приблизить богослужение к пониманию молодежи. И что произошло? Лучше не стало! Опытные старые люди, которые застали Второй Ватиканский собор и латинскую мессу, до сих пор вспоминают с горечью об утраченном богослужении. Один католический священник говорил недавно моему знакомому православному батюшке: «Вцепитесь и ничего не отдавайте! Держитесь за свое Православие, ни в коем случае ничего не меняйте». И это притом что он наш противник, он подлинный католик. Вот в чем пафос нашего сегодняшнего отношения к этой теме: держи что имеешь и не растеряй.

Мы должны быть очень внимательны. И не надо делать из нас пугало. Я лично не фундаменталист и не консерватор! Это все люди навыдумывали журналистского толка: они все пытаются упростить и сделать понятным для себя, и так это потом публикуют. Никакого консерватизма или специального фундаментализма нет, и модернизма тоже, все перемены стары как мир. Православие -- надмирно, оно -- вечно. А я просто традиционный православный священник и защищаю традицию как человек, у которого и отец, и дед, и прадед -- священники.

-- Почему же проваливались многие реформы -- чему особенно яркий пример Запад, -- связанные с упрощением богослужения, почему народ не пошел в Церковь?

-- Я думаю, дело тут в стандартной ошибке протестантов. У них один лозунг: «Назад, к апостольским временам!» Но Церковь не в апостольскую эпоху живет, а сегодня. Она живет здесь и сейчас, так что восстанавливать какие-то архаичные формы бессмысленно! В Церкви живет Святой Дух одинаково, как в апостольское время, так и в наше. Вы не устроите идеальную общину апостольского времени сегодня -- и только потому, что это будет нечто полностью искусственное! В Москве есть такой храм, куда люди приходят перед службой, переодеваются в старинные русские одежды, молятся, а потом снова переодеваются и идут домой. Я этого не могу понять!

У тех, кто призывает во что бы то ни стало вернуться к апостольским временам, срочно провести реформы, мне хочется спросить: так о чем душа-то ваша болит? Вот если бы Церковь потеряла Духа Святого -- вот тогда да, тогда пришлось бы предпринимать какие-то экстренные меры. Но ведь ничего такого не произошло, к чему тогда экстренные реформы?

Отец Павел Флоренский -- умнейший человек и страдалец за веру православную, -- у него разве были поползновения изменить что-то в богослужении? Нет. У него не хватало времени познать то, что уже есть, и рассказать об этом другим. Или отец Александр Мень, слывущий либералом? Он что, реформировал богослужение? Нет. Он говорил: «А зачем?» В письме отцу Сергию Желудкову отец Александр сказал как-то: «Только тот, кто проникся богослужением в его традиционной форме, может судить о том, что в нем вечно, а что может со временем и отпасть. А если мы дадим неофитам власть принимать скороспелые решения в реформах, мы рискуем вместе с водой выплеснуть и ребенка». Нужно не меньше тридцати лет прослужить в Церкви, чтобы понять, что тут нужно менять, а что нет. У нас сейчас из тех, кто говорит «давайте все срочно менять», из них кто-нибудь лет 30 прослужил? Тогда пускай послушают отца Александра Меня, если уж для них отец Павел Флоренский неубедителен!

-- Сегодня один из наиболее распространенных поводов к разговорам о реформах в Церкви -- богослужебный язык. По этому поводу ведутся бурные дискуссии, есть попытки переводов, но они в основном воспринимаются в штыки. В чем причина, на ваш взгляд?

-- До революции был перевод Постной Триоди на модернизированный славянский язык. Этот перевод подготовила специальная комиссия, которую возглавлял митрополит Сергий (Страгородский), будущий патриарх. В 1912 году эта книга была издана. И вот в чем вопрос: почему этот перевод не прижился ни на клиросах, ни среди духовенства? Это вопрос -- жгучий. Понимаете, в чем дело: ведь это колоссальный труд -- подготовить такой перевод. Почти пять лет трудились люди, и не самые плохие люди делали эту работу! Но почему-то не прижилось, почему-то не понравилось. Это было страшное разочарование, такая горечь для митрополита Сергия, когда народ не принял перевод его комиссии. Больше того, профессор Литургики МДА А.И.Георгиевский как-то рассказывал нам о том - как народ не принял новую редакцию Триоди в 1912 году. После многолетнего труда, потраченного на перевод, митрополит Сергий вышел читать Великий Канон в понедельник первой седмицы Великого поста: «С чего начну оплакивать окаянного моего жития деяний…» - А после службы народ не стал расходиться и молча стоял. И когда будущий патриарх стал выходить из храма, кто-то из народа сказал: «Ваше Высокопреосвященство, а когда будут Канон Андрея Критского читать?» Митрополит Сергий крякнул, расстроился, и на второй день, во вторник, читал уже по старому тексту - а он ведь сам пять лет переводил!

Народ не захотел слушать, и это не из-за баловства, не из протеста какого-то. Это гораздо более серьезная загадка, которой следовало бы заняться и понять: почему? С точки зрения

филологической, лингвистической, ритмической, церковно-литературной, то есть гимнографической, духовно-аскетической, -- почему это не было принято?

Как литургист, я занимался этим: сравнивал перевод Великого канона, который был сделан в 1912 году, с традиционным славянским текстом, с двумя другими славянскими переводами и с греческим оригиналом. Как ни парадоксально, оказалось, что традиционный славянский перевод намного ближе к греческому тексту, его ритму, его духовной и аскетической насыщенности, чем все новейшие переводы. Вот в чем беда! Видно было какое-то нечувствие, непонимание у переводчиков, не было органической близости к оригинальному греческому тексту - и народ этот перевод не принял!

Надо жить в ногу со временем, учиться на опыте Европы, которая поняла, что она на краю бездны, и удержаться. «Держи, что имеешь, чтобы кто не восхитил венца твоего», -- написано в Апокалипсисе (Отк. 3,11). И это вовсе не значит, что мы должны держаться за старое, отжившее, нет, в Церкви гораздо больше вечного, вневременного, святого и ценного, которое никак нельзя утерять -- это будет погибель наша.

Журнал «Нескучный сад» № 5 2009г.

Обновлено ( 13.06.2009 00:46 )

Литургическое реформаторство и обновление

ЧТЕНИЕ МОЛИТВ ЗА БОЖЕСТВЕННОЙ ЛИТУРГИЕЙ

Η ΑΝΑΓΝΩΣΙΣ ΤΩΝ ΕΥΧΩΝ ΤΗΣ ΘΕΙΑΣ ΛΕΙΤΟΥΡΓΙΑΣ

Преосвященный Иерофей, мирополит Навпактский и св. Власия

Σεβ. Μητροπολίτου Ναυπάκτου καὶ Ἁγίου Βλασίου κ. Ἱεροθέου

В газете Ὀρθόδοξος Τύπος (за 2001 и 2006 гг.) мы нашли очень важную статью Преосвященного Митрополита Навпактского и св. Власия кир Иерофея, коорая была опубликована в трех частях дважды: вначале в 2001г. (19.10, 26.10, 2.11.), а затем совсем недавно, в 2006г.(2.06, 9.06, 16.6)

В данном случае мы предоставляем только небольшой отрывок, но предлагаем прочесть и полную статью.

«Мне кажется, что существует твердая и древняя традиция в отношении чтения тайного чтения молитв в особенности за Божественной Литургией. Иеромонах Никодим Барузис в своей статье под названием «Литургическое возрождение, или экуменическое единообразие?» в журнале «Феодромия», издателем и директором которого является профессор отец Феодор Зисис, между другими темами касается и вопроса чтения литургических молитв. Он даже выделяет цитаты Отцов Церкви, в которых говорится о тайном чтении молитв. Это такие отцы как свт. Василий Великий, свмч. Дионисий Ареопагит, священный Николай Кавасила и свт. Афанасий Патрийский. В действительности же, он прибегает к текстам, на которые ссылается прп. Никодим Святогорец, и который доказал, что Святые Отцы, которых он привел, ведут речь по данному вопросу, который нас волнует. Конкретно же.

.
[...] Божественная Литургия является таинством таинств, она является сердцем церковной жизни. Поэтому и Отцы оберегали таинственность, тишину и чистоту таинств. Поэтому, когда сокрытое становится явным, когда невыразимое озвучивается и о нем сообщаеся всем, то оно перестает быть тайной.
[...] Иеромонах Никодим Барусис предоставляет свидетельство свт. Афанасия Парийского, о котором упоминает профессор Пантелис Пасхос, в нем святой говорит : «О не возглашении эпиклезы во время пресуществления хлеба и вина». Является фактом то, что отцы Колливады^¹ сохранили древнюю церковную традицию, которая называется исихастской, которая является квинтессенцией православного учения и жизни.

В наши дни, однако, демонстративно игнорируется вся эта традиция, которая связана с исихастским посвящением в таинства Церкви и говорится только о некоем рассудочном и чувственном познании. Таким образом создается впечатление, что понимание богослужения и участие в Божественной Литургии имеет отношение только к зримому, слушимому и логическому восприятию того, что говорится и совершается. Но весь этот образ мышления исключает дух исихастской традиции и, конечно же, скрывает с помощью некоторых элементов некое сближение с варлаамитским схоластическим взглядом на таинства.

[...] Божественная Литургия является причастностью событиям совершенного божественного домостроительства, но и в будущему Царству Небесному, а не неким протестантским и рационалистическим осознанием событий. Приводящий аргументы многих людей в пользу чтения молитв «громким голосом»(γεγονυῖᾳ τῇ φωνῇ) подрывает православную точку зрения о таинственном посвящении в совершаемое за Божественной Литургией и и это посвящение сводит к некоему протестантскому рационалистичскому пониманию. Если факт свести к тому, что многие при чтении молитв придают им свою личностную «окраску», словно заявляя о своём «благочестии» и «умилении», тогда вместе с рационализмом внедряется и индивидуалистичекое благочестие.
[...] Чтение молитв Божественной Литургии клириками, тайное или тихим голосом, является доказательством того, что Божественная Литургия не совершается всеми присутствующими, как это ложно утверждается некоторыми, но совершается клириками, которые через рукоположение восприемлют это ответственное служение.
[...] Я считаю, что участие верующих во всем, что говорится и совершается, учреждая равнозначность благодатных даров, является протестантской точкой зрения о Церкви, согласно которой упраздняется специфичность дела священников.
[...] По всем этим причинам я настаиваю на том, что чтение молитв Божественной Литургии, и даже молитвы анафоры, не должно совершаться во всеуслышание вообще. Чтение же молитв сослужащим клирикам должно совершаться «тихим гласом» так, чтобы все клирики принимали участие в совершаемом и глаголемом, так чтобы для народа совершаемое считалось «таинственным», то есть чтобы певец (псалт) в это же время пел «кротким гласом» (πραείᾳ τῇ φωνῇ), или чтобы царила атмосфера исихии и тишины, чтобы между молитвами и возгласами существовала взаимосвязь, которые всегда являются завершающим обоснованием совершаемого. Конечно, мы должны быть осторожны, потому что возможно, что обладающий «тихим голосом» при существовании громкоговорителей становится «с громким голосом», реалия, которая ниспровергает распространенную литургическую традицию и богословие церковного богослужения. Таким образом, «таинственность» (μυστικῶς) относится ко многому, насколько всему богословию богослужения, настолько и использованию современных средств акустики.

Теперь стало совершенно очевидным то, что данный вопрос не является чепухой, не неким уставным установлением, но выражает богословие богослужения и сущность всей духовной и церковной жизни. И по этой причине этот вопрос должен быть рассмотрен через призму исследования.

1к ни м вчастности относятся выдающиеся отцы Греческой Церкви середины 18 столетия прп. Никодим Святогорец, свт. Макарий Коринфский, свт. Афанасий Парийский и др

Еще статьи...

<< Первая < Предыдущая 1 2 Следующая > Последняя >>

Страница 1 из 2

Joomla SEF URLs by Artio

События

Христианское воспитание

Подпишитесь на новости!

Духовная жизнь

© 2007-2009 «ПРАВОСЛАВНЫЙ АПОЛОГЕТ» Интернет-содружество преподавателей и студентов православных духовных учебных заведений.
При использовании материалов с сайта ссылка обязательна.

Принимаются на рассмотрение совета интернет-содружества «ПРАВОСЛАВНЫЙ АПОЛОГЕТ» востребованные статьи и материалы,
замечания и предложения, от преподавателей и студентов и всех благочестивых православных христиан,
способных помочь и стремящихся содействовать хранению чистоты Апостольского Кафолического Православного вероучения.

Все замечания и предложения просим присылать по почте: mail@apologet.spb.ru

Важные материалы

Богословский диалог с Римо-Католической церковью

Последние обновления

Литургическое реформаторство и обновление

«Евангелизация» мира и «культурная революция» в Церкви

Протоиерей Александр Шаргунов

Исправление богослужебных книг в начале XX века

Георгий Коробьин

Вечно юная и вечно древняя. Как меняется Церковь?

События

Христианское воспитание

Подпишитесь на новости!

Духовная жизнь